развяжи руки

— Мне нравится, когда ты обездвижен, — Антон плавно, медленно подходит вплотную — так, что у Арсения на миг перехватает дыхание; он делает вдох и после сглатывает, моргает и выпрямляется, равняясь с нависшим Шастуном, — и ничего не можешь сделать. Пауза выходит ровно такая, чтобы быстрый жар пересчитал ребра. — Я могу ударить тебя по яйцам, — усмехается половинкой рта Арсений, не отводя взгляда и клацая цепями. — Если бы ты этого хотел, то давно бы уже сделал, — шутливо отбивает Антон, мягко толкая коленом чужое: ноги податливо расходятся, как половинки разрезанного бисквита. — И чего, по-твоему, я хочу? — уточняет Попов, вдыхая знакомое дурманящее тепло и незаметно содрогаясь от внезапно прильнувших к нему бедер. — Поддаться, — выдыхает Шастун; Арсений прослеживает его быстрый взгляд по своим губам и отмечает дрожь на затылке. — Сначала повыебываться, правда, а потом поддаться. Арсений, усмехаясь, отрицательно качает головой и ненадолго отводит взгляд, — ответ неверный. — Хочешь что-то конкретное услышать, да? — читает его Шастун, смотря в упор и приподнимая подбородок. В этот момент Арсений ловит себя на чувстве полного бессилия от желания коснуться его и притянуть к себе. Кажется, Антон читает и это, но Арсений уже почти не видит в этом чего-то феноменального. — Сейчас ты хочешь коснуться меня, — начинает Шастун и, не находя ответа напротив, продолжает, — но больше этого, чтобы я трахнул тебя, пока цепи натирают кисти в провальной попытке подрочить. Над лицом Арсения с каждым словом нависает тень: зрачки заметно расширяются в такт увядающей ухмылки; Антон безошибочно чувствует, как твердеет в чужих штанах, и кивает — угадал. — Тебе нравится всё контролировать, тебе нравится контролировать меня, но я знаю, ты с ума сойдешь, если прямо сейчас я вздерну твою футболку, и ты не сможешь меня остановить, — Арсений тушуется и шумно вздыхает на прилившее вниз по животу возбуждение; кисти мелко содрогаются в цепях. Когда Антон такой, хочется поддаться. — Ты разрушишься, когда будешь вынужден попросить меня сделать то, что не сможешь сам. Арсений гордо молчит и не меняется в лице, хотя в груди бешено колотится сердце. — Поцелуй меня, — сдается он и ловит некий проблеск растерянности в лице Антона. Шастун улыбается уголками губ и смотрит так снисходительно-нежно, что маска жесткого манипулятора торопливо сползает с глаз. На автомате смачивая губы, Антон приближается, как кошка, и медлит, вдыхая чужое нестабильное дыхание. Арсений клацает цепями и, когда закрывает глаза, Шастун целует, притягивая за затылок. Сначала тягуче, постепенно входя во вкус, а затем быстрее, прерывистее и влажнее, когда Арсений шире разводит ноги и просовывает язык между губ. Клацанье на задворках смешивается с дыханием так, что его почти не слышно. Длинная ладонь проводит вниз по груди; пах притирается вперед и трется о низ живота. На вкус Антон такой же горький, как чувства к нему. Обжигающий, вредный, привычный, как любимая марка сигарет. Арсений уже поддался. Давно. Шастун просовывает руку между ними и накрывает пах. Арсений вздрагивает, кусает его за губу и разрывает поцелуй, склоняя голову. Рука находит и гладит член, хочется проскулить, — Антон был совершенно прав. Арсению так хорошо, что плохо, когда он ничего не может сделать, кроме как попросить. А пиздец, как хочется, чтобы рука дернула футболку и оказалась в штанах. Антон чувствует это, но не дает желаемого, натирая большим пальцем головку. Прислоняясь щекой к виску Арсения, он тихо, вкрадчиво шепчет «попроси». Арсений выдыхает и подается бедрами навстречу, неосознанно сжимая губы. — Давай шустрее, — недовольно шепчет он и чувствует виском, как улыбается Антон. — О, нет, не это, — низко мурчит Шастун, и проводит рукой вверх, задирая футболку и потирая тем же пальцем кожу над резинкой штанов. Затем он немного ждет и склоняется к шее, мягко, тепло целует под линией челюсти. — Тебе, наверно, нравится трахаться с куклами, — зло поддевает Попов, не забывая упомянуть Иру; черные ресницы опускаются под тяжестью век. Антон целует еще, но ниже, — Арсений встает на носочки, — сочнее и под адамовым яблоком: такой провокацией его больше не заденешь; палец шустро скользит выше и цепляет сосок. Клацанье. Арсений впивается пальцами в доску. Шастуну надоедает эта показательная несгибаемость: он всё же скользит рукой в его белье и проводит средним строго между ягодиц. Арсения пробирает дрожь, и он заметно расслабляется, поднимая голову и встречаясь с Антоном взглядом. Шастун цепляет недлинные завитки волос и ныряет подушечкой к дырочке, чуть на нее нажимая. Она дергается, поджимается, и если бы у Арсения были свободны руки, он бы сжал ягодицы Антона в ладонях; если бы был развязан язык — непременно попросил: «сделай это, смочи их». Попов мгновенно увязает в воспоминаниях о длинных пальцах между растянутых стенок, вокруг своего члена и в своем рту. Желание становится почти непреодолимым, ядовитым, отравляя и проклиная его существо. Клацанье. Антон выжидательно смотрит, а Арсений уже не знает, о чем попросить. — Пожалуйста, — шепчет он одними губами, и будь проклят «Громкий вопрос», Антон его понял. — Что? Арсений шумно вдыхает и неслышно трескается. — Сделай что-нибудь, — совсем не проигравшим голосом просит он. — А что бы ты сделал? — интересуется Антон, склоняя голову вбок и перебирая черные волосы на затылке. — Смочил бы твои пальцы в своем рту и засунул себе в зад, — без шуток и оскорблений признается Попов не моргнув глазом. И это не просьба, а упрямый приказ. — А ты знаешь, что бы я сделал? — приподнимает бровь Антон. — Развернул бы тебя к стенке и отодрал за твою своевольность. Арсений сжимает желваки и переводит всё в шутку: стало удушающе жарко. — А у тебя еще более грязный рот, чем я думал. — Еще бы, — лыбится Антон, проталкивая сухой палец между таких же непокорных стенок, — он же недавно побывал в чьей-то заднице. Арсений прикусывает нижнюю губу, вспоминая не только это, но и то, как пару ночей назад член нещадно долбился в него, и он подавался навстречу, задыхаясь в стонах; как самостоятельно седлал бедра и скакал, лишь бы он оказался глубже. Кончики ушей густо краснеют. Быть сверху и трахать Антона до его бесконтрольного состояния — до вытекающей изо рта слюны и просьбы остановиться — безусловно, восхитительно, но когда Антон сам берет власть, беспомощно взмокает лоб и подгибаются колени. Арсений гордится: не каждый способен его приручить. От возбуждения накатывает легкое головокружение; перед глазами стелется расплывчатая дымка. Антон меняется в лице и выдергивает из этого состояния, безжалостно доставая руку и отстраняясь. Клацанье. Становится жутко холодно, и Арсений смотрит на Антона во все глаза. — Стой, — взволнованно просит он и рушится, выдавая следующее, уверенное, но в то же время тихое, хриплое: — потрогай меня. Антон не верит своим ушам. Прекрасно. Прислоняясь к Арсению снова вплотную, он горячо, одобрительно, благодарно целует его и грубо нашаривает член в боксерах. Потекшая, налившаяся головка привычно ложится в руку, и Арсений сокрушительно стонет в рот, подаваясь навстречу. Между ягодиц не хватает наполненности, но Арсений не может почти ничего, кроме слов: — Вставь… вставь, — впервые слышит Шастун прямо в губы, сжимая член крепче в пальцах. Рушится не только Арсений, но и он сам. Одним движением Антон стягивает чужие штаны с бельем и, садясь на колени, быстро смачивает во рту пальцы, ранее собравшие вязкий предэякулят. Арсений рвано выдыхает и подается на приставленные к анусу пальцы, не отрывая взгляда от резко сменившего положение Шастуна. Пальцы проталкиваются до костяшек, и рот уверенно захватывает головку. — А-ах, — срывается с губ безотчетный, режущий слух стон. От своей безнадежной невозможности зарыться пальцами в отросший русый затылок и кудрявую челку, от невозможности повернуться спиной и хоть как-то сменить надоевшую позу, Арсений теряется. Отдается, и ему это нравится. Клацанье. Антон делает, что хочет в его жизни: врывается в нее беспощадно и день за днем устанавливает свои правила. Смотря на него сверху вниз и не имея возможности постучать головкой по языку или щекам, Попов давится мучительным стоном: Шастун делает это сам. Голова отбрасывается назад в попытке отхватить больше воздуха; тонкие пальцы нашаривают простату. Член стоит твердо, и Арсений чувствует, как всё ближе подбирается к оргазму — тяжелому и разрушительному, как их отношения. Антон заглатывает глубже и утыкается носом в лобок: боже, какой же у него большой рот. — За щеку, — просит Арсений на остатках сил и рычит: Шастун выполняет. Когда нет возможности провести пальцем по его губам и убрать прилипшую челку со лба, притянуть к себе за подбородок, чтобы поцеловать, ему кажется, что в мире нет ничего хуже. Конечно, Арсению не привыкать держать руки при себе — они были связаны несколько лет, но теперь… теперь это по-особенному трудно, ведь когда-то его желаемое стало действительным и реальным. Антон вынимает изо рта с хлюпом, помогает себе рукой, безобразно-стыдно проводит языком по яйцам, и Арсений умирает от контрастного удовольствия и неосуществимой жажды погладить его по голове. Клацанье. — Развяжи руки, — просит он шелестящим, отчаянным шепотом. Антон без слов вынимает пальцы, поднимается с колен и отстегивает цепи, совершенно не готовый к тому, что его притянут за шею и жестко вопьются в губы. Грязные мокрые пальцы цепляются за грудки; Попов разрывает поцелуй, глядит вниз и запускает руку Антону в штаны. Длинные пальцы возвращаются обратно; Шастун грузно, шумно дышит, ловя беспорядочные смазанные поцелуи на своем лице. Смотреть друг на друга нет сил: он закрывает глаза, склоняя голову как можно ниже, и постепенно теряет себя. Арсений чувствует себя освобожденным, будто из тюрьмы: касаться Антона кажется чем-то совершенно правильным и само собой разумеющимся. На последнем издыхании, дойдя до пика и не оставляя в себе камня на камне, Арсений кончает первым — долго и тягостно; следом его пальцы орошает густое теплое семя. В этом непредсказуемом и непланируемом ранее безумии Шастун облегченно падает, заваливаясь вперед. Попов подхватывает его и обнимает — крепко, надежно и осторожно. Чистой ладонью он бережно гладит его за загривок и прислоняется лицом к пылающей шее, пока они пытаются отдышаться и собраться вновь. С каждой безвозвратной секундой становится понятно одно: грязь, тайна, риск — это не то, что их волнует. Главное, что руки развязаны.