Ответы

      Докуривая вторую сигарету где-то за углом забытого Богом паба, Антонин напряжённо размышлял о том, что с ним стало. Горечь во рту резко отрезвляла, заставляла возвращаться мыслями к тому, что он успел натворить за свою не такую уж долгую жизнь. Вчерашний школьник, хотя по нему уже и не скажешь, стоял на чужой земле, вдалеке от дома, где всё казалось другим, но особенно люди. Поразительные различия. Долохов чувствовал себя одиноко среди кучи снобов, желающих втоптать тебя в грязь лишь из-за того, что однажды неприветливо на них посмотрел. Ему в целом часто говорили, что взгляд у него не самый приятный. Такой, мягко говоря, пронизывающий, словно в душу смотрит. Конечно, никто не хочет, чтоб разглядели их гнилое нутро. Жаль, они не понимают, что скрывать это у них получается хуже, чем у пятилетнего ребёнка — разбитую вазу. Если и есть в тебе изъян, выстави напоказ и сделай своим достоинством. Антонин кинул окурок прямо на дорогу, втоптав его ногой в грязь.       А ведь несколько лет назад он и подумать не мог, что покинет свою семью и уедет на чужбину. Да и не думал, что их огромная именитая семья начнёт сыпаться, как карточный домик. Всё началось спустя год после окончания Дурмстранга. Долохов до сих пор удивлялся, как его не вышвырнули оттуда, как нашкодившего щенка за порог. Видимо, свою роль сыграла фамилия, не раз обелявшая его порочное имя. Взбалмошный пьяница — надежда семьи, не смешно ли? Не раз после очередной его выходки, отец устраивал ему такую выволочку, что у любого нормального человека желания повторять свои деяния и мысли бы не возникло, но Антонин ещё сильнее взрывался. Отвратительный характер. Как любила повторять его тётка: «Горбатого только могила исправит». Да и гори оно огнём, Долохов сомневался, что в своём посмертии станет примерным жителем загробного мира, скорее уж черти начнут носить ему тапочки в своей зубастой пасти. Будь в те годы у него хоть капля благоразумия, он бы не свёл своим поступком отца в могилу. Хотя, кто знает, может, с праотцами ему теперь спокойнее. По крайней мере, Антонин на это надеялся, пускай и не признавался даже самому себе. Сентиментальность у него давно не в почете.       Долохов как сейчас помнил тот роковой день. После очередной попойки с малознакомыми людьми, которыми он тогда буквально жил, один пьянчуга, некогда охранявший порядок на улицах магического городка, сморозил какую-то глупость. Это была сущая мелочь, на которую можно было даже не обращать внимание. Выпившие люди часто несут околесицу, но опьяненный рассудок Антонина из гомона собравшейся компании словно клещами ухватился за его слова. — Что, щенок, сидишь здесь, — хрипящим голосом выплевывал слова неопрятного вида мужчина, — с нами, с отщепенцами. Усы его неприятно дергались, с них стекало дешевое пойло. — Весь из себя аристократ, сыночек богатого папочки… — мужчина сплюнул. — Сосунок, ты и половины не пережил из того, что прожили мы. Почти никто не обращал на него внимания, каждый увлечённый своими, несомненно, важными разговорами. Долохов тогда сжал кулаки, глаза его сузились. — Повтори, — резко и требовательно сказал он, достаточно громко, чтобы на него начали оборачиваться. — Поглядите, у него ещё и со слухом проблемы, — рассмеялся мужчина собственной шутке.       В те годы Антонину явно недоставало терпения. Слов захмелевшего мужчины было достаточно, чтобы вспыхнуть, как спичка. Схватив собеседника за ворот рубахи, тот мгновенно трансгрессировал на пустырь за кабаком, в котором они находились. Он до сих пор удивлялся, как его в таком состоянии не расщепило. — Повтори, — вновь потребовал Долохов, готовый в любой момент прикончить мерзавца, посмевшего начать оскорблять его. — Ты — жалкий сопляк, — противно осклабился мужчина, — прячущийся за мамкиной юбкой. Да я тебя с пелёнок помню, и как семейка твоя просила не сажать твоего папашу. «У него ведь ребёнок только родился, единственный наследник», тьфу. Мамаша твоя в слезах меня умоляла, и ведь повёлся, кретин. И где я сейчас, а? И это после всех-то моих заслуг на войне! Да я вам своими руками жизнь из лап этого ублюдка, Гриндевальда, выцарапал! Это твоя семейка мне жизнь испортила, и ты вырос таким же поганцем! — закончил он свою несвязную речь.       Как бы там ни было, Антонин любил свою семью. Да, он бунтовал, требовал свободы, хотел жить самостоятельно, но посметь кому-то оскорблять его близких, многих из которых он успел потерять, он не мог позволить. Сам не помнил, как с губ сорвалось проклятье, созданное когда-то его дядей во время войны. Использование подобных, не утвержденных властью заклятий запретили сразу после победы над Гриндевальдом и его сторонниками, но Долохов его прекрасно помнил, да и не только это проклятье. Его на тот момент недавно почивший дядюшка был тем еще экспериментатором. Жаль, Антонин не был так близок к магической науке, чтоб похвастаться теми же успехами. Не успел мужчина отреагировать, как выронил откуда-то из рукава свою палочку, схватился за горло и упал на колени, подняв собой брызги грязи. Опустив покрасневшее лицо к груди, тот что-то неразборчиво прошипел, но Долохов уже пришел в себя, совершенно растерянный, он не знал, что делать. Контр-проклятья не было. Вдоль брусчатой стены стояли несколько завсегдатаев данного заведения — сильно выпившие, но явно ошеломленные.       Сгущавшиеся сумерки не так хорошо скрывали лица, и Антонин это понимал. Осторожно оглянувшись во избежание еще больших свидетелей, он применил ко всем троим Обливиэйт, после чего быстро скрылся. Правда последствий избежать не удалось, буквально на следующий день к воротам их дома приблизились трое хранителей правопорядка. Как оказалось, все сделано было действительно чисто, определить, кто именно наслал заклинание на того слишком разговорчивого мужчину, не удалось, но какую фамилию носил создатель этого проклятья, власть прекрасно помнила. Получилось отделаться нехилым штрафом, из-за чего у уже изрядно сдававшего позиции отца Антонина открылось будто второе дыхание, чтоб наказать отпрыска. Гадать не пришлось, он сам признался, чьих рук дело и по какой причине.       Долохову бы хотелось забыть, какой скандал он тогда учинил, что наговорил отцу и пытающейся вступиться матери. Сразу после этого он сбежал. Без вещей и почти без гроша в кармане. Связался с магами-контрабандистами, нелегально пересекал границы государств, а что делать после этого — кто бы ответил. Бесконечная беготня в никуда без четкой цели и конечного результата не принесли ему ничего, кроме разочарования. Антонин многому научился за год своих скитаний и когда уже хотел вернуться, не смог. Стыд грыз его изнутри. Ему хотелось что-то из себя представлять, а не быть лишь тенью отца, а поверхностных навыков для этого было маловато. Он осел в Албании, думая податься в ученики к местному колдуну. По слухам, тому было уже около ста лет, и он хотел бы поделиться своей мудростью с новым поколением волшебников. Долохова не смутило ни отсутствие толпы желающих на такой лакомый кусок, ни отсутствие хоть каких-то критериев для будущих приемников. Он завязал на время с алкоголем и вообще всеми увеселительными мероприятиями. Старик Антонину понравился. Он был умен, еще не потерял здравый рассудок, доходчиво многое объяснял, но был уж слишком спокоен. Слишком. — Каждый находит в моей компании лишь то, что ищет, и лишь в том количестве, в котором нуждается, — с улыбкой сквозь седые усы любил повторять он.       Антонин же слишком горел идеей обрести свое «я», стать хотя бы на небольшую часть таким же мудрым, как его новоявленный учитель, что не учел немаловажную деталь — терпения у него не прибавилось ни на грамм. За месяц монотонной ручной работы во дворе у старика без магии, за вечерами с ветхими рукописями он порядком заскучал. Ему явно не хватало чего-то по-настоящему интересного, чего-то такого, где можно в полной мере почувствовать себя живым. А затем ему пришло письмо от матери. Черт знает как почта дошла до адресата, через какие пути ему ее доставили. Отец мертв. Совершенно по-человечески — сердечный приступ. Письмо осталось без ответа.       Антонин злился. Злился на всех, совершенно не разбирая причин, но больше всего на себя. Отец так и не увидит его порывов стать другим, стать достойным своей семьи. Да и от семьи-то толком ничего не осталось. Его родной дед не дожил и до его совершеннолетия, как и бабушка, скончавшаяся и вовсе настолько давно, что Антонин и не помнил точного времени. Дядя, никогда не порицавший его, погиб в борьбе за мир среди волшебников. Тетка и подраставший двоюродный братец его и вовсе никогда не принимали. У Долохова осталась только мать. И он не нашел в себе силы даже уделить ей внимание, хоть и на расстоянии, в такую трудную минуту. Слабак. Тогда впервые с детства Антонин проронил слезу. И ненавидел. Ненавидел себя.       На следующий день он был как никогда смирен. В свободные часы тренировался и магически, и физически. Еще через пару дней в лачугу старика заглянул совершенно не вписывающийся в местную картину мира молодой мужчина, нарушив их размеренный образ жизни. Он выглядел нелепо на фоне деревянных скамеек, прочей самодельной мебели, пустых оконных проемов без стекол. Словно в хибаре кто-то оставил дорогущую статуэтку. Одетый, очевидно, не по погоде, был жаркий день, он не собирался снимать свою плотную мантию. Стоило отдать ему должное, для слишком вылизанного образа, которой он себе создал, тот ни разу не скривился и не показал и тени брезгливости от здешней обстановки. — Прошу прощения, вы, если не ошибаюсь… — обратился ровным тоном незнакомец к учителю. — Вы пришли по адресу, молодой человек, — добродушно ответил старик, и от улыбки все лицо его пошло сетью мелких морщин, седая бородка его подернулась.       «Даже палочки в руках нет, совсем уж дед из ума выжил. Беспечный, как ребенок. И как до своих лет дожил только…», — подумал тогда Антонин, морщась, и ощущая на предплечье крепления для палочки. Если что, успеет среагировать. Никогда нельзя доверять незнакомцам, такие сюда просто так не захаживают. — Позвольте представиться, Том Реддл, — мужчина протянул учителю руку, старик пожал ее в ответ. — О, поверьте, имя — не самое важное, что есть в человеке… Все зовут меня учителем, а имя свое я уж и не помню.       Том Реддл бросил взгляд в сторону притихшего в углу Антонина. Он сидел в демонстративно расслабленной позе, готовый в любой момент защитить старика от преждевременной кончины от рук незнакомца. Долохов никогда не славился манерностью и лишь хищно осклабился, совершенно не желая протягивать свою руку некоему Тому Реддлу. Антонин уловил оттенок недовольства в его глазах, но продолжал сидеть неподвижно. — Что ж, могу ли я просить вас о разговоре… наедине? — Не волнуйтесь, мой ученик принес мне клятву, — без лишних слов заверил учитель.       Антонин мысленно усмехнулся. Получается ценный урок вранья. У старика все строилось на доверии, чего Долохов понять откровенно не мог. И никаких клятв в действительности он не приносил. Том Реддл улыбнулся, тихо сказав что-то вроде: «Да-да, конечно, что вы», а затем замолк на несколько секунд. Гробовая тишина рушилась лишь отголосками жизни с торговой улицы. Видимо, собравшись с мыслями, Редлл все же заговорил.       Он говорил много и пространно. Из всех его речей Антонин пытался уловить суть, и в какой-то момент глаза его округлились. Тогда он думал, что ему показалось, но пришлось убедиться в обратном. Учитель вышел набрать воды в колодце. Он не приветствовал магию в быту. — Забросил бы ты эту идею, и не брался за нее, — сощурив глаза, и впервые за все время с момента прихода незнакомца, сказал Долохов. — Прошу прощения? — обернулся на него Реддл. — Вместилища — не то, о чем стоит рассказывать миру. Крестражи… — Антонин хрипло рассмеялся, — дрянь, созданная однажды безумцем и тряпкой, не способным смириться с естественным циклом жизни. — Позвольте узнать ваше имя. — Нет. Имя — не самое важное, что есть в человеке, — с самодовольной улыбкой процитировал Долохов. — Забудь сюда дорогу и оставь старика в покое. Ищешь не в том месте. — А в каком же месте мне искать? — елейным голосом поинтересовался Реддл.       В эту секунду Антонин почувствовал явную попытку вмешаться в его разум, но его охранял семейный амулет, защищающий от посторонних вторжений. Редкая и очень дорогая вещь, единственная, с которой он не расставался. Подарок деда, отданный им перед самой кончиной. — Интересная вещица. Не владеете окклюменцией? Могу предложить вам услугу… — В подачках не нуждаюсь, — отрезал Долохов, уже нацелив на собеседника палочку, — выметайся.       Том Реддл хищно сощурил глаза, впервые показав свое «я». — До скорой встречи, — и, натянуто улыбнувшись, вышел на улицу.       Хижина опустела. Еще несколько минут Долохов наблюдал за Томом Реддлом и учителем через оконный проем, мирно беседующими возле входа в дом. Антонин в плане информации был уверен в старике и в том, что ничего интересующего Реддл у него не выведает. Изучением вместилищ занимались немногие в Магической России. Он знал несколько имен, отметившихся в истории среди теоретиков на эту тему, но те, кто знал истинные мотивы и последствия создания этой чертовщины, упорно молчали, не желая, чтобы несведущие люди побежали создавать их, стремясь обрести ложное бессмертие.       Еще несколько раз Том заявлялся к ним, все больше раздражая Долохова своим присутствием. Он упорно заявлял, что у него лишь научный интерес, хотел донести до всего мира правду, дабы избежать эксцессов в будущем. Без тени смущения признавал, что это неплохая попытка прославиться, но возможность втереться в доверие уже была феерически провалена в их первую встречу, и, видимо терпение лопнуло не только у Антонина. Честно, он уже не помнил, с чего началась их с Томом перепалка в затемненной части улицы, на которой они жили со стариком. Долохов сбросил цепи и вылил на него всю скопившуюся злость, обиду и гнев, что затаились в глубине души. Реддл был серьезным противником, изощренным и хитрым, но Антонин брал вероломством. Тогда они чуть не убили друг друга. В тот момент Долохов, плюнув на все, согласился на помощь Реддлу. Взамен тот должен был обучить его тому, что знает сам. Антонин рисковал, сомневаясь в праздности интереса Тома к вместилищам, но его это даже скорее будоражило.       На следующий же день Долохов распрощался со стариком, ни капли не удивившимся, и написал матери с соболезнованиями. Он едет в Англию. — Вернее всего отправиться в Магическую Россию. — Я не собираюсь туда возвращаться, — отвечал на все претензии Антонин. — Я держу свои обещания, все в силе.       С тех пор они смогли стать кеми-то большими, чем просто союзниками на короткий, как тогда думалось, срок. Долохов разглядел в Томе то, чего не хватало ему самому, а Реддл нашел человека слова, способного помочь ему не в одном деле. Антонин вновь вернулся к тому, с чего начал — с попыток стать значимым. На вопрос: «А для кого?», он так и не находил ответа.