Учитель

- Что смотришь? Садись. Флоренс недоуменно разглядывает открытую мужчиной дверь автомобиля. Пробормотав себе под нос что-то вяло смахивающее на «спасибо», быстро юркает в машину, попутно отряхнув ноги от налипшей грязи. Конечно, она знает о педантичном чистоплюйстве преподавателя. Как и знает то, что может грозить тем, кто не уважает это чистоплюйство. У Моники всего пару секунд, чтобы спрятать выступившую дебильную улыбку, пока мужчина огибает автомобиль на пути к водительскому месту. Она не ожидала такого внезапного проявления вежливости, да и сама затея подвезти ее до дома после затянувшегося занятия, впрочем, все еще выглядит безумной и несуразно неловкой. С момента, как Леви Аккерман стал ее персональным репетитором, прошел месяц. За какие-то пару недель облик этого мужчины стал привычным и не таким пугающим, и октябрь пролетел, оставляя после себя шлейф из парабол, юношеской школьной жизни и самобичевания. Последнее, к слову, навещает Флоренс с особой периодичностью. Каждый раз, когда девушке удается побыть наедине с собой, в ее черепушку врываются воспоминания о том роковом дне. Казалось бы, накосячила и забыла, чего голову ломать-то? Моника хоть и прослыла сучкой, но остается еще той drama queen, а потому часто представляет, как ее хорошенько оттрахает карма за такой проступок. Особенно любит это чувство появляться в моменты, когда Аккерман уже не походит на злобного инкуба, а смахивает на уставшего и утомленного человека, которому свойственно раздражаться из-за несоблюдения порядка и правил. Его серьезность и нарочито показательный холод уже стали обыденными, и ничуть не удивляют Монику. Вместе с исчезнувшим удивлением, пропала и ненависть, уступив место вине и угрызению совести. Когда же занятие заканчивается позже обычного и Леви предлагает подвезти никудышную двоечницу до дома, оно исподтишка, по маленькому кусочку, по крошечке, обгладывает внутренности Флоренс, не давая покою внутри вторгнуться в голову. Аккерман садится рядом, и девушка едва не задыхается от ударившего в нос свежевыстиранного, белоснежного парфюма. Запах отпечатывается, врезается ей в память каждый раз, когда расстояние между этими двумя сокращается до несчастного метра. Признаться, он ей нравится. В смысле, аромат. Флоренс не раз обращалась за помощью к гуглу, искала его по отзывам. Пару раз даже рыскала в поисках этого запаха на полках парфюмерных магазинчиков и мониторила онлайн-маркеты. Заморачивалась, в общем. Однако поиски так и не увенчались успехом. Возможно, дело было и в других влияющих факторах, например, в том, как именно аромат раскрывается на коже каждого человека. Без соприкосновения с телом любые ноты будут сырыми, закрытыми, как бутон цветка, который распустится только под преломлением солнечного света. В машине пахнет чем-то еще. Здесь нет запаха плешивого цитрусового одеколона или морского бриза, а на зеркале дальнего вида не висит безвкусных пахучек с надписью «king of sex». И при этом в автомобиле все же есть приятный, ненавязчивый хвойный аромат с какой-то травянистой примесью. Все в этом салоне аккуратом вылизано до хрустальной чистоты: ни одной потертости, ни одной царапины на кожаной обивке, ни одной витающей в воздухе пылинки. Нахождение в таком месте - испытание для Флоренс: она еще та любительница поесть в машине, накрошить или опрокинуть на себя стакан с чем пожирнее. - Вы не будете пристегиваться? - Моника защелкивает ремень безопасности и как бы невзначай спрашивает, решив, что не выдержит и без того волнительную поездку в давящей тишине. - Нет, не учи меня ездить, - произносит мужчина, выезжая с парковки. Флоренс отмечает, как расслабленно он держит руль, вытесняя габаритный автомобиль из узкого разъема между соседними машинами, - И за пределами школы не обращайся ко мне на «вы». - А как тогда? - спрашивает неуверенно, чувствуя нелепость вопроса и очевидность ответа. - На ты, - Аккерман не отвлекается на неё, смотрит на дорогу, - Но только в неформальной обстановке. Уяснила? - в голосе нет злобы или раздражения. - Уяснила. Кажется ли это странным? Да это безумно, мать вашу! Скажи Флоренс в первые дни ее учебы, что она будет тыкать этому человеку, девушка бы задохнулась от приступа смеха из-за неудавшейся шутки, а после наградила бы юмориста подзатыльником. Это звучит так же нереально, как если бы по школе начали ходить слухи о том, что Армин теперь главный бандюган Парадиза, а Эрен стал добросовестно делать всю домашку. - Могу я задать вопрос? - уже спрашивает Моника, наблюдая за тем, как мягко автомобиль выезжает на оживленную улицу. - Ну дерзай. Но я не обещаю, что отвечу на него. - Как вы.. - она улыбается тому, что Леви, оказывается, и не против поговорить, - Как ты пришел к тому, чтобы преподавать? - Следующий вопрос. - Ну почему? - в голосе возникает нотка детского возмущения, и Флоренс стучит кулачками по коленям, привлекая внимание. - Потому что на то были свои причины, - Леви все же бросает короткий взгляд на сидящую рядом Монику, и вновь возвращается к дороге. Автомобиль наконец ровняется с потоком машин, набирает скорость, - Это тебя устроит? Волнение и суетливость всегда выводят из себя Аккермана. В отличие от стабильного кретинизма, эти эмоции туманят разум, заражают окружающих, распространяются быстро, как чума, и не позволяют мыслить трезво. Потому мужчина одной рукой набирает нужную комбинацию на подсвеченном экране, и в салоне включается негромкая музыка. Она не отвлекает, не бьет по ушам, не мешает, и Леви видит, как девичьи кулаки разжимаются на подоле кожаной юбки. Моника расслабляется. - Нет! - конечно, этот ответ ее не устроил. Флоренс не привыкла, когда что-то идет не по ее плану, а потому быстро ретируется: - Тогда другой вопрос! Ты думаешь, я смогу поступить в университет? Слова еще десяток секунд висят в салоне авто. Девушка уже не боится, чувствует себя увереннее: вполоборота сидит в кресле и рассматривает своего спутника. Его бледное лицо время от времени поблескивает от фар пролетающих мимо машин, каждый раз обнажая все новые детали. Сейчас же, например, Флоренс видит череду полупрозрачных синих венок, спускающихся от подбородка к его шее. - Ты сомневаешься в моих способностях? - строго спрашивает Леви. - Я скорее сомневаюсь в своих, - оправдывается. - Ты сама ответила на свой вопрос. - Как будто можно было ожидать чего-то другого, - Моника закатывает глаза и отрывается от изучения высеченного мужского профиля. - Ты не тупица, Флоренс. Я даю тебе все, что нужно для того, чтобы понять математику, - учитель поворачивает руль, и на рельефной кисти выступают сухожилия, - Ты амеба. Сама не знаешь, что тебе нужно. Ты не хочешь учить мой предмет, поэтому не двигаешься с места. Машина летит по трассе. Снует между изредка проскакивающими соседними автомобилями, движется бесшумно, быстро, четко, без колебаний. В какой-то момент Моника отмечает, что Аккерману действительно идет это авто: оно как нельзя хорошо описывает своего хозяина. Конечно, в голове ярким неоном подсвечивается вопрос «а откуда деньги?», но Флоренс не дает ему и шанса на воспроизведение. Уж больно это бестактно, да и не ее это дело. Слова не задевают, не обижают. Такая прямолинейность стала по обыкновению нормальной, и уже не режет уши. Да и на что обижаться? Моника знает, что это правда, и требовать от репетитора всучить ей желание стать великой в сфере алгебры и геометрии не станет. - От тебя приятно пахнет. И вновь фраза зависает в пространстве. На этот раз девушка реагирует взволнованно, уверенность растворяется, улетучивается куда-то за пределы автомобиля. Флоренс беглым взглядом смотрит на лицо математика, который только что, кажется, сказал ей комплимент. Такое же отрешенное и непричастное к чему-либо выражение. - От меня? - Услышала, все-таки, - Моника видит, как уголки губ мужчины приподнимаются в подобии усмешки, - Да. Это женственно. Женственно. Флоренс прокручивает слово, разбирает по буквам, смакует на языке. Она ожидала услышать в свой адрес очередной подкол в сторону ее максимализма, возможно, насчет интеллекта. Но слышать от такого человека такое описание - непривычно, непонятно. Моника еще долго таращится в окно, прежде чем сказать тихое: - Спасибо. Не получив ответа, она отвлекается на вид за стеклом. Панорамы проносятся мимо молниеносно, сливаются в размытое пятно, не давая разглядеть проспект. Флоренс улыбается: она любит быструю езду. Аккерман же водит уверенно, по-свойски, не мешкаясь и не церемонясь. Его мало волнует мнение посторонних, и Моника задумывается о количестве получаемых математиком штрафов из-за превышения скорости. Стекло ее окна опускается на пару сантиметров. Ученица кидает удивленно-испуганный взгляд на Леви: неужели она задела какую-то кнопку? Но мужчина лишь одобрительно кивает, отпуская рычажок регулирования передних автомобильных окон. Флоренс облегченно выдыхает, оборачивается к своему стеклу, пропускает сквозь щелку кисть. Холодные порывы ветра отзываются щекоткой на коже, просачиваются сквозь пальцы, лезут в лицо, мягко треплют волосы. Девчонка смеется, кажется, впервые за время нахождения рядом с Аккерманом. Леви изредка смотрит на Монику, позволяя себе вглядеться в юный девичий силуэт. Как правило, на светофорах, когда Флоренс разглядывает цветные вывески, будто и не живет в Нью-Йорке с рождения, а видит впервые. Эта неподдельная эмоциональность подкупает, цепляет, и мужчина разрешает себе посмотреть на это чуть дольше обычного. Флоренс всегда задумывается над тем, что делает, держит себя в руках: ее привычка продумывать каждый шаг наперед впечаталась в сознание, затмевая прелести очевидной искренности. Сейчас же Моника совершенно по-дурацки ловит пальцами воздух, будто пытаясь поймать его в кулак, и явно не задумывается, как выглядит в эту самую секунду. Проходит несколько минут. Поездка кажется обоим бесконечно долгой, растянутой. Ей - от нирваны, расслабленности. Ему - от нахождения в автомобиле кого-то, кроме него самого. - Мы приехали. - А? Флоренс оглядывается, выдернутая из своих мыслей, но все еще продолжает улыбаться нелепо-нелепо. Под изучающе-пристальным взглядом стальных глаз вдруг смущается, начинает машинально поправлять растрепавшиеся волосы, что навязчиво спадают на глаза, путаются в прокрашенных тушью ресницах, липнут к влажным от блеска губам. - Я говорю, мы приехали. Это твой дом? - будто бы хмыкает Аккерман и кивает в сторону одноподъездной многоэтажной коробки, каких в Нью-Йорке еще добрых пару тысяч. - Да.. Да, спасибо! - Моника впопыхах бросается к ремню безопасности, копошится. От сковывающей тело неловкости пальцы непослушно елозят по металлу, краснеют, быстро становятся мокрыми. Не придумав ничего лучше, девушка поддевает строптивую деталь ногтем и, почувствовав резкую боль и легкий хруст, прощается со свежим маникюром. - Не могу справиться с ремнем, кажется, он застрял, - обреченно взвывает страдалица, поднося поближе сколотый ноготь. Оценивая нанесенный ущерб, кривит на лице выражение скорби и досады от потерянного бойца. - Неуклюжая, - качает головой Аккерман, наблюдая за потугами Флоренс, - Одна из причин, почему я не пристегиваюсь. Мужчина поддается вперед, наклоняется к створке крепления ремня. От неожиданной близости Моника бесшумно вдыхает воздух одними губами, смотря на склонившуюся перед ней копну густых смоляных волос. Локоны едва заметно подрагивают от движений рук Аккермана, и девушка осмеливается подольше рассмотреть рваные прямые прядки брюнета. Они выглядят такими жесткими и необычно упругими, что Моника невольно протягивает кисть к волосам преподавателя. - Эй. Что ты там делаешь? - мужчина поднимает голову. Кончик его носа скользит по женской щеке. Взгляды встречаются, слипаются воедино. Моника смотрит ошарашенно, не решаясь сделать спасительный вдох или взмахнуть ресницами, словно боясь проморгать реальность, отрезветь. Он - спокойно, уверенно, без намека на колебание или смущение. Флоренс видит миллиметровые кристаллики льда, вершину Эвереста, воды Антарктиды. Бескрайнюю серую пропасть, покрытую поволокой дурманящего холода. Он - янтарные крупицы, лучи солнца, желтовато-карие языки пламени. Крошечные мелькающие в них чертята, танцующие самбо, и прикрытые овечьей невинностью. Моника скользит взглядом по обветренным мужским губам: на них так хорошо видны все трещинки, неровности. Аккерман подыгрывает - проводит кончиком языка по коже, оставляя на розоватой плоти своих губ влажный блеск, мерцающий под включенным светом в автомобильном салоне. Девушка чувствует жар, что исходит от ровного дыхания Леви, и отмечает: пахнет ментолом. Раздается щелчок. Ремень расстегнут. Флоренс наконец моргает, стряхивает наваждение, отстраняется, чудом не ударяясь затылком о стекло. - С-спасибо, что подвезли. То есть подвез! - на этот раз она не смотрит на собеседника, руководствуясь ненавистным Монике избеганием зрительного контакта. Смотреть в эти глаза слишком стыдно, неловко, несуразно, и она в спешке подбирает с ног свой кожаный портфель, - До встречи. Напоследок Флоренс все же берет себя в руки и смотрит в серые глаза напротив. Она точно видит в них эмоцию. Что-то плохо спрятанное, походящее на животный интерес. - До встречи, - Леви проводит большим пальцем по нижней губе, убирая влагу. Дверь машины бесшумно захлопывается. Аккерман видит, как быстро скрывается худощавое тельце в тени многоэтажки. В салоне пахнет флердоранжем и розовым перцем. *** Леви еще долго сидит в автомобиле. Здесь он ощущает тишину и спокойствие, не прерываемые бесконечным беганием учеников туда-сюда. В Парадизе всем от него что-то да нужно, будь то Эрвин Смит со своими отчетами или Ханджи, решившая перекочевать в его лаборантской, пока ее класс пишет проверочную работу. В машине же Аккерман чувствует, что никто и ничто не способно потревожить его. Мужская рука подкручивает тумблер, и музыка в салоне стихает. Он не любит ездить в звуковом сопровождении, предпочитая монотонный гул автострады. В голову прокрадывается мысль о том, что с появлением несносной девицы, он зачастил со снисхождением к своим предрассудкам. Странно, но Моника его не раздражает. Да и ребенком он ее не считает. Аккерман попросту не может позволить себе водиться с каким-то маленьким дитем, что будет приносить сплошные проблемы и заботы. А Флоренс.. Флоренс сама по себе, никогда не навязывается и не докучает. Поэтому каторга с ее репетиторством уже не кажется такой мерзкой. Каждый раз, попадая в какую-то передрягу, эта девчонка с упорством, нихуя не зная и не понимая, пробирается через неё, как сквозь тернии к звездам. Леви еще не может дать точное определение этой черте характера. Это не было ни гордостью, ни всезнайством, ни хвастовством: как можно хвастаться тем, что, блять, не умеешь делать? Эта неотесанная просто настолько сильно хочет показать себя, настолько излучает рвение к жизни, что ей всегда хочется помочь. Помочь этой несносной заднице, даже когда Моника того не просит. Наверно этому Леви и объясняет ей одно и то же по несколько раз. И потому вокруг нее вечно крутится Йегер. В отличие от Флоренс, последний охереть как бесит. Аккерман выходит из машины, облокачивается о дверь спиной, достает сигарету из кармана брюк, прикуривает. Делает первую, долгую, терпкую затяжку. Курит он редко: отвратительный запах табака нервирует, впитывается в кожу и оседает на одежде. Сейчас же он как нельзя кстати перебивает запах розового перца и флердоранжа.