Леся. Повесть в трех этюдах

А потом был фронт. Были бесчисленные полевые аэродромы, которые из-за отступления сменялись быстрее, чем истребительный полк успевал основательно разбить лагерь на новом месте. Были потери, когда из двенадцати летчиков эскадрильи оставалось четверо, да и на тех приходился единственный целый самолет. Были короткие летние ночи, когда в сознании наслаивались тревожащие дневные образы, принуждая ворочаться на соломенном тюфяке почти до рассвета, чтобы затем, подняв неподъемную голову, не урвавшую и трех часов сна, вновь нырнуть в бешеную круговерть воздушных боев. Вот мелькают самолеты в крестах и звездах, вот пули вспарывают фюзеляж и бьют мимо плеча в приборную доску, вот жмет перегрузка, сдавливая все в животе… В самые горячие дни сил по приземлении хватает лишь на то, чтобы утереть с лица пот и, обмякнув в кабине на ветерке, дышать и дышать полной грудью, пока оружейник заправляет снарядные ленты, а техник бранится на нерасторопного водителя бензовоза. Ждешь не покоя — ждешь выстрел ракетницы, который объявит вылет. И ты, проверив ремни, снова задвинешь фонарь усталой рукой, сипло предостерегая наземную команду: «От винта!» Однако ежедневная нагрузка — не самое сложное испытание для летчика. Куда хуже вынужденное бездействие. И нет разницы, из-за непогоды ли, поломки ли самолета, ранения… Сидеть сложа руки, пока где-то идут бои, — вот настоящая безнадега! Тут скорей согласишься делать пять вылетов подряд, как уже бывало в одном памятном августе. Но у тебя никто не спросит… В июне сорок третьего Глеб загремел в госпиталь с простреленной ногой. Как же костерил он сквозь зубы, покачиваясь в носилках, немецкого летчика, всадившего в него пулю! Прежде Глеб не получал ни одного серьезного ранения, из-за которого пришлось бы покинуть полк. Ясное дело, он считал, что поваляется чуть-чуть на госпитальной койке и этим все кончится, однако после выписки его направили в санаторий для военных летчиков. «Отдыхайте, любезный, заслужили. Два годка, поди, без отпуска! Оправляйтесь, сил набирайтесь, а подвиги ратные обождут…» Глеб с удовольствием начхал бы на морализаторство местных эскулапов и махнул назад в полк, вот только чертова нога еще ныла, а утаить хромоту оказалось еще той задачкой. Так Глеб и оказался в небольшом санатории, окруженном светлой березовой рощей. Тут было чересчур тихо, излишне спокойно, сверх меры чисто — все это дико раздражало Глеба, привыкшего к повседневным аэродромным хлопотам (он, собственно, никогда не отличался крепкими нервами, а два фронтовых года расшатали их совсем). А потому, пренебрегая идиллическими аллеями санатория, он часто отправлялся на крохотную железнодорожную станцию, где сам воздух обещал ему скорое возвращение на фронт. В тот июльский вечер Глеб тоже решил пройтись. Правда, хромота сглаживаться не собиралась, но его одолела такая безысходность, что сидеть в стенах осточертевшего санатория показалось ему перспективой пострашней, чем немного потерпеть. А на станции, как назло, остановился военно-санитарный поезд, помеченный на вагонных крышах красными крестами. Мало было Глебу напоминаний о больной ноге! Ему, опершемуся на перила ограждения неподалеку от лестницы, что спускалась на платформу, отлично было видно, как с подножки ближайшего вагона, оглядевшись, спрыгнул детина с перебинтованной головой. Следом высунулась бдительная медсестра средних лет, невысокая, но бесстрашная, и ухватила его за шиворот: — Что это вы удумали, товарищ? В кальсонах на станцию! Постыдились бы людей! — Сестричка, миленькая, я ж вернусь — туда и обратно! Мне бы купить… — Знать ничего не желаю, прошу пройти в вагон! Охота в одном белье поезд догонять? «Вот и в меня эдак вцепились, — Глеб хмуро полез в карман за папиросами. — Но не собираюсь я тут отлеживаться-откармливаться! Нога подживет — сразу в полк, и пусть комиссия только попробует что мяукнуть!» Закурить не довелось: пальцы дрогнули, потревоженные последней мыслью, и зажигалка, нелепейшим образом вылетев за ограждение, звякнула о плиты платформы. Глеб яростно саданул кулаком по перилам. Дьявол, все одно к одному! Раненая нога была категорически против всяческих подъемов и спусков, поэтому каждую лестницу приходилось буквально брать штурмом. Тем не менее сдаваться он не привык. Стиснув челюсти, начал сходить — понемногу, по одной ступеньке. Стыд, позор! Смотрите все: летчик-истребитель сражается с лестницей, только одно представление! — Погодите, дайте я… Товарищ старший лейтенант! Да, это я вам! Глеб неприязненно сморщился: так и есть, какая-то щуплая вышколенная санитарочка, теряющаяся на фоне огромных вагонов, подхватила зажигалку и ловко взбежала к нему на узкую площадку меж маршами лестницы. А в госпитале он и без того натерпелся, пока шкандыбал на костылях под надзором неотвязных медсестер. Что, все так и будут танцевать вокруг, словно он смертельно болен? — Вот, возьмите. Только вы бы с ногой поосторожней… — И вам не хворать, — он отобрал зажигалку резче положенного. И поделом: еще б сунулась вести под руку! А санитарочка вдруг изумленно воскликнула: — Ой, Глеб Андреич, неужто это вы? Неужто… по правде?.. Он пронзил ее неласковым взглядом — и недоуменно замер, отметив какие-то очень знакомые черты. Сознание пыталось найти этому объяснение, сложить верный ответ из кусочков. Сформулировать очевидное, полузабытое и потускневшее в долгом сосуществовании с фронтовой реальностью… — Леся?! — Александра Василевна, если точнее! — в шутку поправила она мягким, но настойчивым тоном, которым отбривают зарвавшихся пациентов. Нет-нет, быть не может, чтоб эта девушка с поезда в самом деле была Лесей! Белая тугая косынка, белый халат, завязанный на спине, черные неуклюжие кирзачи со свежим налетом пыли… Все не то, не так! В воображении Глеба Леся была неразрывно связана с парком, с довоенным прошлым, и ее появление в действительности лишало опоры под ногами. — Невероятно, так не бывает! — Леся ликующе сложила вместе ладони. Серые глаза сияли, губы растягивались в радостной улыбке. — Думать не думала, что встречу вас! И где? — Откуда ж вы… свалились? — только и смог выговорить Глеб. — Я курсы окончила, вот и взяли на санитарный поезд! Иду первым рейсом… Давно я просилась — и в том году, и раньше… Ни в какую не брали: девчонка, и все тут! Сколько ей теперь лет? Семнадцать, восемнадцать? Вытянулась, как деревце, до его носа, рассталась с детской округлостью щек. Голос, пожалуй, стал сильнее… Или это звенела в нем счастливая встреча, вдохновляя говорить-говорить? — А вы как, Глеб, как же вы? Рассказывайте скорей! — поторопила она, приподнимаясь на цыпочки от нетерпения. — Как вы сами тут оказались? — Да все нога эта, чтоб ее… — у него еще не вполне получалось осмыслить, что парковой аллеи здесь нет, а Леся есть. Но стоило затронуть больную тему, как растерянность сменилась досадой. — Месяц провалялся в госпитале, а чуть вырвался — спровадили в санаторий! Они соображают, что творят?! Под тем же Курском делается черт-те что, мне курсанты мои писали! Такая карусель — некогда влить в себя стакан компота! — И как раз поэтому надо выписываться, не долечившись? — Леся сочувственно улыбнулась. — И почему вы без палочки, раз хромаете? Глеб сердито нахохлился: — Сыт костылями, благодарю покорно! Что я, инвалид? Только позориться! — Зря вы так. Вам же хочется в полк, правильно? А как вы туда попадете, если нога не заживет? Эх, сильней она вошла в роль медработницы, чем говорила! — Это мы еще посмотрим, — мрачно пообещал Глеб. — Главврача уломал — и комиссию переспорю! Его не отпускало чувство, будто все это происходит вне сознания. У платформы дремлет санитарный поезд, выкрашенный в темно-зеленую, как его истребитель, краску, на западе золотятся последние солнечные лучи, в воздухе разливается вечерняя прохлада… А на лестнице рядом — Леся, которую так непривычно видеть в медицинской косынке. Ее лицо от этого кажется маленьким, а глаза светятся ярче, чем у все той же экранной Серовой. И какая странная беседа! По-хорошему, они впервые беседуют чин по чину за все недолгое время знакомства… Ну надо же — поезд. Нанялась! А говорила — не умеет геройствовать! Им пришлось посторониться, уступая дорогу нескольким молодым бойцам. Они козырнули Глебу, и он тоже коротко вскинул руку к фуражке. А Леся опустила взгляд на пучок травы меж ступеньками, который протиснулся к свету. — Вы так торопитесь… туда. — Людей не хватает, — скупо сказал Глеб. — Из моей курсантской группы в живых — половина. А эскадрилья… Я тут, а ребята тянут все на себе — вшестером! Там меня ждут, и только там. Ведомого поставили в пару с другим летчиком, а мы ж десять месяцев — вместе. Он теперь не лопух, нет, но приглядывать за ним надо… А тут я не могу. Задыхаюсь! У нас вон вокруг санатория березовая роща. Я иду ею сюда, на станцию, и все кажется, что выйду на аэродром. Наш полевой аэродром. Там тоже роща, тоже березовая. Иду и прикидываю: вот сейчас послышится рокот моторов… Глупая такая мысль, несуразная. И слышно, конечно, только стук поездов. Но я почему-то каждый раз прислушиваюсь и жду… Что услышу аэродром. Он проговорил все это, стискивая перила и ощупывая большим пальцем лепестки лупившейся краски. Проговорил и поразился: такие вещи он не рассказал бы даже товарищам-истребителям, с которыми летал с тех пор, как состав эскадрильи, некогда инструкторской, сделался более-менее постоянным, перестав обновляться после каждой серьезной операции. А рассказывать Лесе было легче. Может, потому, что они друг друга не знали. Глеб не догадывался, каким она его видит. Рассматривает украдкой всякий раз, как он отворачивается, и выхватывает заострившиеся сухие черты, настороженный блеск зрачков, быстрые тревожные взгляды чуть исподлобья и суетливые движения пальцев, будто и здесь требуется бдительность. Наработанная опаска хищной птицы, которая ждет нападения и готова отбить его немедленно. Леся с подобным сталкивалась. Миша всю зиму приходил со своих бесконечных заводских смен хмурый, неразговорчивый, с вот такой же щетиной, запавшими глазами и глухим затяжным несогласием со своей тыловой участью, какую сам же себе и выгрыз. «Неважнецкие мои дела, Лесик! За что боролся, на то и напоролся… А их бомбить надо, бомбить сейчас и за все, понимаешь?» А многие тяжелораненые в госпитале, где Леся подрабатывала санитаркой до поезда (очень неловко по первости, но самоотверженно), молчаливо смотрели в потолок, пока она читала им книжки и пересказывала новости повеселее из других палат. Ясность же возвращалась во взгляды тех, кого все бодрее приветствовал врач на обходах, обещая скорую выписку. Тяжко, тяжко вам, мальчики… Глеб был не любитель сантиментов, поэтому резко сменил тон и заговорил грубовато: — Принято думать, что каждый вылет у нас — подвиг. Но это работа! Каждый погожий день. Круглый год. Приказ за приказом. Разведка, штурмовка, сопровождение, перехват… Если учебу всю прохлопал, это тебе подвиги. А если умеючи, то выжимаешь из машины максимум да делаешь — вот и весь героизм. Я и брату вашему писал, чтоб не очень-то тужил над бравыми статейками о советских соколах… Кстати! Что-то редко он мне строчит в последнее время. Совсем, что ли, скис в такой дали от фронта? Леся, которая слушала с широко распахнутыми глазами, быстренько отвела взгляд, но у нее сделалось такое таинственное выражение лица, близкое к отцовскому, что Глеб победно заявил: — Ага, небось тыл — дело прошлое? А то с чего бы наш балакун все слова растерял? Секунд десять она помялась, неуловимо улыбаясь одними уголками губ под его поощрительное «Та-а-ак, ну-ка, ну-ка!..», но в конце концов дала волю смущенному смеху: — Взяли! В летное взяли! — Созрели, гении. Как-то даже рано, всего сорок третий год на дворе! И какой аппарат осваивает? — «Пешку» — вроде так? Бомбардировщик. Пикирующий, — старательно выговорила она. — Нас же осенью сорок первого эвакуировали, ну вы знаете… Повезло, что быстро, с заводом… А где-то полгода назад Миша сорвался в училище — еще дальше. Пишет, измором взял… — О, это он умеет! Так и вижу: стоял над душой, пока полировка столешницы не задымилась под взглядом. — Причем он не верит до сих пор, не хочет никому признаваться, чтоб наверняка. В этом стал принципиальный. Вообще он и с меня слово взял, но… не могу я такое скрывать. От вас. Он и сам обязательно напишет… Как прибудет в часть, так и напишет. Вот странно, да? Молчит, держится, учебниками обложился. Как и не Миша совсем! То же Глеб мог сказать о Лесе. Он ни разу не видел ее такой многословной и улыбчивой: в парке она здоровалась тихо и вид имела такой напряженный, словно для этой процедуры требовалось все ее мужество. Теперь же рассказывала как хорошему знакомому, разве что по-прежнему опускала взгляд, как в тот знаменательный вечер. — Чует мое сердце, он не дотерпит! Где ему смолчать? — Глеб ради эксперимента подлил масла в огонь, зорко следя за Лесиной мимикой. — А проверим! Ну не можете вы знать его лучше, чем я. Не упорством ли он добился всего, чего добивался? В ее глазах сверкнула увлеченность, какая, представилось Глебу, могла рождаться в дискуссиях на уроке литературы, когда мнения о тексте разделялись. Впрочем, с литературой Глеб дружил исключительно в той степени, в которой обойтись без нее было никак невозможно: потребность в творчестве полностью удовлетворялась у него черканьем эскизов. Но ему легко было вообразить и то, как Леся, сведя брови, аккуратно и ответственно расписывает в школьной тетради тригонометрическое уравнение или вычерчивает призму с мудреным сечением, бегло проставляя точки. Его недавнего знакомства с придирчивостью медиков (подчас чрезмерной, но в целом приятно напоминающей его собственную) для этого с лихвой хватало. — Но почта сейчас идет страшно долго, — добавила Леся. — На поезде я не получила от Миши ни словечка, хотя от папы передали вчера — я вот только что забросила в ящик ответ… — Бывает, письма месяцами идут, — цокнул Глеб. — Отправляешь как в прошлое. Паршиво это… А мысленно добавил: «Когда адресат давно перекочевал в список безвозвратных потерь». Леся не догадалась о подтексте. — Конечно, — кивнула она, — собираешь в письмо последние новости, а их через целую жизнь читают. Теперь же месяц — за жизнь. Ладно еще из тыла ждать: лишняя неделя-другая — это ничего, пускай… А вы родственникам часто пишете? Ну и они вам. Криво усмехнувшись, Глеб переступил с ноги на ногу, ослабляя натиск на притомившуюся больную. Вопрос был невинный, но порождал серию новых, неудобных. — Я детдомовский, Леся. Откуда у меня родственники? Она от неожиданности шагнула назад и чуть не соскользнула на ступеньку ниже. — Ох, я не… Миша как-то не сказал… Ну, разведет сейчас канитель! Глебу до смерти надоело объясняться с людьми домашними, из-под родительского крылышка, которые почему-то считали своим долгом «выразить сочувствие». Сами конфузились и вгоняли в это его, всякий раз как под копирку! Свести встречу с Лесей к этим принужденным реверансам было как минимум неинтересно. А она беспомощно провела рукой по лбу, явно пытаясь найти правильные, незатасканные слова, и призналась внезапно: — Если честно, никак не придумаю, что сказать. Можно я ничего не буду говорить? Вы ведь, наверное, сами все знаете. Как я знаю про маму. — В точку! — выдохнул Глеб, благодарный за проницательность. Он мог бы ее успокоить: из детского дома в самом деле, бывало, приходили письма. Но углубляться в эту тему… И без того разоткровенничался! Душу всю, что ли, раскрыть? Леся, подавленная обмолвкой, перебирала что-то в карманах халата, по привычке пряча руки, и больше ничего не решалась спросить. Как назло, разлетелись и мысли Глеба, не позволяя нашарить ни единой стоящей темы, и пауза становилась все дольше, все напряженнее… Даже для него, хотя был он обыкновенно непробиваем. Молчание вмиг разделило их, обрушило непрочный мостик взаимопонимания, перекинувшийся было через пропасть минувших лет. И Глеб вдруг остро ощутил, что они с Лесей совершенно чужие люди, не способные вести связный диалог… Из окон поезда, отблескивающих розоватым сиянием заката, несся гомон пациентов, у последних вагонов хохотали девчата, а Глеб и Леся стояли в невыносимом безмолвии и не знали, о чем им говорить. Она смотрела куда угодно, только не на него, словно он обжигал глаза, и взгляд ее все чаще перескакивал на вагоны, откуда там-сям высовывались головы любопытствующих. Неужели все эти люди за ними наблюдают? И, будто мало, мелькает в тамбурах белый халат строгой начальницы… А Глебом овладело щемящее волнение, которое с ужасающей легкостью лишило его всегдашней пренебрежительности и сдавило горло, принудив ослабить воротник неверными пальцами. С лицом еще удавалось сладить, в груди же билось беспокойно и страстно: скорей развеять чуждую атмосферу, прогнать напряжение звуком голоса! Он не мог понять, почему так цепляется за этот разговор, сам не ждал от себя впечатлительности, но самым важным на свете было сказать хоть слово — чтобы все стало так, как минуту назад. — Слышно что-нибудь от Стрекозы? — хрипловато спросил он. Выхватил из памяти наугад образ единственного человека, известного ему из окружения Леси. — От… кого? — встрепенулась она. — Ну такая, с темными косичками… Я видел вас в парке, вы ходили вместе. Подруга, что ли? — А, Майя, — Леся тихонько, но заметно перевела дух. — Она медсестра, только не на поезде — в полевом госпитале… Ее взяли быстрее меня, хотя мы одногодки. Просто она бойкая, кого хочешь убедит… Между прочим, сначала у нее и мысли не было идти в медсестры. Ей, знаете, хотелось в снайперы. — Даже так? — Глеб заставил себя удивиться. — Правда-правда. Но по зрению получила от ворот поворот, пришлось в медики… — Вот и вы за ней. — Вот и я. Только это вряд ли призвание… Что за громкое слово! Понятия не имею, на кого бы я училась, если б не война. Мысли были, но два года спустя они кажутся такими нелепыми, далекими… А медицина — это потому, что нужно. Не знаю, сейчас по-другому нельзя, я не смогу. Да и поезд — это лишь поезд… Не полевой госпиталь и не самолет. Совсем. — Уж почище самолета, — натужно усмехнулся Глеб. Как-то причудливо выходило, что он говорил теперь мало, а она отвечала развернуто. Следовало добавить хоть что-нибудь, и он попытался: — Народу-то — целый состав! — На мне вагон тяжелых. Это проще, чем с легкоранеными… Неожиданностей меньше, — Леся кратко обернулась к поезду, будто опасалась, что кто-то из подопечных тоже удерет на станцию. — А Майя… Она служит давно, больше года. Хотели вместе, а оно вон как. И письма у нее стали короткие: вечно приемки, перевязки, операции, бегаешь от пациента к пациенту… Цензура кое-что замазывает, но понятно и так. Не до писем. Она смолкла, и руки вновь скованно шевельнулись в карманах. Ее лицо, не освещаемое больше радостью встречи, утратило даже те немногие краски, какие имело, а под глазами проступили синеватые круги. Глеб отметил, что она, кажется, похудела, хотя худеть ей было просто некуда. Что там, он насилу представлял, как она, тщедушная, ворочает больных, перестилает белье, дезинфицирует, бинтует, как при всей своей сдержанности уговаривает бузотеров быть смирными и не грубить персоналу… На этом месте его куснула совесть: не ты ль, молодчик, задирался, едва завидев опостылевший белый халат? — А я вот иногда… — начала было Леся, но запнулась, неловко заметалась опущенным взглядом. Отвела золотящуюся прядку, занесенную ветром в угол губ. — Я… пробую иногда вообразить: как-то там сейчас? До́ма. Улицы, и парк, и балка, и все остальное… Ведь не так же! Тем летом я видела. После налетов. И слушала потом сводки об оккупации. И вот, могло сделаться хуже намного — хуже всегда есть куда, — а могло остаться хоть чуточку как… то, что было до всего. Чтобы когда-нибудь идти, разглядывать, вспоминать. И самой побыть как тогда?.. Глупости, наверное… Глеб не мог выдавить ни слова, не мог двинуться, пронзенный чем-то, что вырвали изнутри наружу и что больше нельзя было вставить назад. Не связанный ни с кем семейными узами, он, оказывается, здорово привязался к месту, где жил. Все смешалось в нем, ему стало трудно дышать: он смотрел на Лесю, а видел аллею каштанов, с которых сыпались и сыпались лепестки. Как давно это было! Теперь все казалось просто сном, который обвил его мягкими ласковыми крыльями, уберегая от скорого будущего, а потом тихо отлетел, явив взору обгоревшие древесные стволы, вспоротую бомбами дорожную плитку и раскуроченные железнодорожные рельсы. Может, никогда не было ни того парка, ни весны с ее лучезарными обещаниями, ни уюта солнечной комнаты… А может, лишь оно настоящим и было? — У меня осталась ваша фотокарточка, — глухо проговорил Глеб, не узнавая свой голос. — Откуда же? Я не давала… — Я взял сам. Я прошу прощения. Они лежали на полке, и я забрал одну. Просто так. Незаметно для себя он успел обтянуть гимнастерку под ремнем, расправить плечи, одолевая въевшуюся привычку. Снял зачем-то фуражку, будто воспоминания не уживались с ним теперешним. А тронув машинально подбородок, очнулся: вспомнил, что с утра не побрился. Мол, санаторная обстановочка — не плац и не фронт, было бы ради чего изгаляться… Вот же олух! — И правда, одной не хватало, а я еще думала… Да не страшно, там все равно было по несколько одинаковых, — Леся со смятенной улыбкой касалась ворота собственной гимнастерки, что выступал над халатом. Ногти у нее были обрезаны коротко, для работы руками, а вот пальцы были прежние-книжные. Пока? — Я к чему веду: я нарисовал второй портрет, с той фотокарточки. Он получился куда лучше. У меня вообще с фото лучше выходит. — Это еще перед войной? — Да, именно. Мог бы показать, но папка там, в санатории. Если б знал… Может, как-нибудь в другой раз. Ну, просто помните, что рисунок есть. — Спасибо… — ее губы шевельнулись совсем чуть-чуть. На его долгий пристальный взгляд она отвечала своим, серо-осторожно-поблескивающим — не менее долгим, не менее пристальным, будто силилась понять что-то глубже сказанных слов. И будто поняла. И, заморгав, опустила голову, не зная, что с этим пониманием делать. — Сейчас… не рисуете ведь? — на ее щеках потихоньку проступал румянец, все равно что вбирая краски гаснувшего неба. — Я хотела сказать — в полку, не сейчас. Загрузка же, да и… — Нет, рисую. Смешно: даже больше, хотя времени меньше. Оно как-то… переключает. И глаза-руки-память лишний раз тренирует. Он сказал это и понял, что его отпустило. Сколько времени прошло в разговоре с Лесей? Минут десять? Пятнадцать? А тревога, день за днем мерзко зудящая в нем фоном, как электричество, отодвинулась и сменилась чем-то стабильным, ровным… тоже имевшим пульсацию, но какую-то замысловатую: она не выжигала силы, а дарила. Ему понадобилось полминуты, не меньше, чтобы узнать сердцебиение. Оно не перекрывалось больше нервозной дрожью и звучало без нее малознакомо, но в него хотелось вслушиваться и вчувствоваться. — А фото верну! Когда-нибудь — точно, — заверил он без особой на то причины. Даже не избегая тишины, а пробуя голос в этом новом диковинном состоянии. — Не нужно, зачем? Ведь уже сложилось как сложилось. Значит, все правильно, да? — И в самом деле. Так просто… — Будем считать, что я подарила. Дарю сейчас, чтобы честно. — Вору стало легче! — он усмехнулся, кожей ощущая свободу вот этого диалога без цели, без направления, который больше не грозил рассыпаться. — Воруйте на здоровье. Если это как-то поможет сохранить в целости руки-ноги, я только за. — А что, если нет? Летаем же высоко, лезем под выстрелы. Неслухи, одним словом! — Что ж, придется мне взяться за лечение самолично. Зря я, что ли, медицине учусь? — Леся непринужденно прислонилась спиной к перилам, довольная тем, как у нее получается. Спохватившись, подставила руки, чтобы не испачкать халат, но Глеб уже запомнил. Чтобы запечатлеть позу, следовало всего лишь добраться до какой-никакой бумаги. — Тогда я постараюсь падать поближе к санитарному поезду? — Не нужно падать, — вздохнула она тихо. — Падать не нужно совсем. И в тот миг, когда пауза почудилась продолженьем беседы, продолженьем безмолвным, но больше не тягостным (даже, пожалуй, необходимым), — тогда-то с подножки вагона и долетело безжалостное медсестринское: — Гончарук! Что это вы, на станции сойти собрались? А ну отставить шуры-муры, отправленье вот-вот! — Есть отставить, — почему-то шепотом отозвалась Леся. От окрика она вздрогнула и сразу снова сделалась школьницей, от которой можно было требовать примерного поведения. — Сейчас, бегу! «Шуры-муры, — вспомнил Глеб, и у него вырвался напряженный дурацкий смешок. — Прости, Мишань, вышло малость не по-твоему…» Отпрянув от перил, Леся ощупывала косынку, суетливо заправляла пряди. — Меня зовут, стоянка заканчивается… Наверное, все? — она виновато повела плечами, как бы прося прощения за поспешность. — Но я была очень, очень рада увидеться! И поговорить, и вспомнить, и вообще. Как хорошо, что я повернулась тогда на звук, а то бы разминулись — в двух шагах… Нет, все-таки не умею я прощаться… Ну, до следующего раза? До встречи? Натянуто улыбнувшись, Леся ступила вниз… Глеб быстро подался следом, и их пальцы соприкоснулись, прежде чем рука скользнула из руки. Леся сбежала по ступенькам, а он застыл, будто пришибленный, глядя, как белый халат отдаляется по платформе, и с каждым метром его волнение усиливалось, тревога-дрожь возвращалась. Если б ему дали хоть немножечко больше времени! Разговор кончился так внезапно, что он не успел разобраться в чувствах, и теперь они всколыхнулись разом — путаные, противоречивые… — Леся! Она оглянулась, неуверенно кивнула ему, но не остановилась. Глеб провожал ее взглядом, стиснув фуражку, и обретенное сердце исступленно билось о ребра — ободряя, подначивая, бросая в атаку, — а он, одеревеневший, тронуться с места был не способен. Внутри поочередно разливались нестерпимый жар и мертвенный холод, которые тянули в разные стороны и мешали понять. Он разрывался между надеждой и отчаяньем, не мог разобрать, что сильнее… И тут из омута сознания вынырнула единственная ясная мысль. Неужели он так ее и отпустит? А вдруг навсегда? Ступеньки Глеб одолел одним махом, не видя ничего, кроме цели, и начисто забыв о больной ноге. Порскнула с перил стайка воробьев, пара девчат-санитарок заполошно оттащила с дороги еще одного конвоируемого беглеца в белье, на сей раз с загипсованной рукой. Кажется, они что-то крикнули, но Глеб не очень расслышал. Сейчас, сейчас халат дойдет до вагона, исчезнет! Но вагоны, похоже, всё чужие, а идти вдоль поезда всяко сподручнее, чем между рядами коек… Это был шанс, острый и зыбкий шанс, и Глеб, подгоняемый подступавшей паникой, рванул быстрей. Вот различимы тесемки халата, вот замятость на юбке, вот она обернулась и успела лишь ахнуть — а он с налету прильнул губами к губам, схватив в охапку эту тростинку, у которой и сквозь слои ткани прощупывалась каждая косточка. Она так и обмерла под натиском, ошеломленно уперлась ему в грудь, пытаясь отодвинуть, но он целовал и целовал — торопливо, настойчиво, пылко… Он не знал, саму ли Лесю хотел настичь, или ускользающее светлое прошлое в ее лице, или одно и другое разом. Но настиг. И какая разница, что на них таращится команда поезда и что какой-то раненый одобрительно свистит Глебу из окна? Все это стало пустым, чепуховым, а на первый план выступила Леся, только Леся! Как тщательно зарисовывал он когда-то эти глаза, эти скулы, эти нежные губы, и не думалось ему, что он будет с такой страстью сцеловывать с них запах железной дороги, солнце июля и довоенную весну, запоминая на ощупь черты, заученные взглядом. Тогда Леся была чужой, а теперь сделалась своей, родной до одури, и проще было вылечить весь цинизм Глеба, чем принудить его разжать руки… Когда он отстранился, переводя дух, глаза Леси были крепко зажмурены. Пунцовая, растерянная, она долго не отваживалась на него взглянуть, и он терпеливо всматривался в пугливо подрагивающие ресницы и невесомую прядь, чуть трепещущую от дыхания. Косынка в какой-то момент соскользнула, оставшись в его руке, и оказалось, что коса свернута в опрятный узел, непривычный после школьной «корзиночки». Больше не девчонка-старшеклассница — маленькая женщина, хрупкая и такая взрослая… А под другой его рукой, под тонкой тканью халата, выпирает затянутый на талии грубый кожаный ремень. Леся-медик, Леся-военный — мир ополоумел, раз такое возможно! Ресницы разомкнулись и выпустили зачарованный взгляд, в котором то ли мягкий укор, то ли мольба: — Смотрят… — И завидуют. Я тоже не умею прощаться. Машинист дал свисток, сварливо лязгнули сцепки, словно желая выбранить обоих за проволочку. Леся беспокойно наструнилась, глянула на поезд, который пополз вдоль платформы… Застегнула Глебу пуговицы на вороте ловкими пальцами санитарки, разгладила форму, а в глазах — сосредоточенность, значимость, точь-в-точь как на фото. Он, застонав, снова притянул ее к себе, стремительно и жарко приник к губам, пытаясь урвать секунды после всех их свободных минут, потраченных так бестолково, но в конце концов — он сам не уловил как — она вывернулась из его рук, поцеловала быстро в нос и взлетела на подножку ближайшего вагона. Он ошарашенно обозрел пустую платформу, а потом, опомнившись, кинулся нагонять. Поравнялся с проемом, зашагал рядом; Леся, простоволосая, с неопределенной улыбкой и сверкающими глазами, смущенно обнимала себя в тамбуре, как ту книгу тогда, давно. — Пиши мне, черт подери, пиши обо всем! — срывающимся голосом выпалил он, игнорируя веселившихся санитарок, что подглядывали в окна. — Закругляемся, товарищи, это вконец неприлично! — отчеканила медсестра, врываясь в тамбур. Вагонную дверь она дернула внутрь так ретиво, что могла бы зашибить кого-нибудь из пациентов. — Я земляка встретила, почему же нельзя… — Дайте проститься, будьте любезны! — требовательно и жестко заявил Глеб, поддерживая Лесино лепетание своим непререкаемым тоном. — Простились уже, на потеху всему составу. У, тихоня! За медсестрой неприязненно хлопнула противоположная дверь, оповещая, что она двинулась наводить шороху в следующих вагонах. — Обо всех пиши! — сказал Глеб с нажимом. Ему приходилось идти все быстрее, чтобы не отставать от поезда, а нога разболелась с новой силой, наказывая за наплевательское отношение к ране. — А писать-то куда? Я же не знаю! Знает Миша в училище, а я… — Леся вмиг страшно перепугалась. — Карандаш, сейчас же… Пусто! — Она спешно толкнула дверь к санитаркам: — Кто-нибудь — карандаш! — Запоминай так! Он тревожной скороговоркой назвал адрес санатория и, кроме того, номер полевой почты авиаполка, а Леся зашевелила губами, раз за разом повторяя цифры. Лицо у нее застыло, напряглось… — Кому карандаш? На этом вопросе платформа кончилась и Глеб едва не свалился на насыпь. Кое-как удержав равновесие, досадливо вскинул голову: вагоны, будто насмехаясь, с грохотом проносились мимо. — Я напишу! — долетел до него тоненький голос Леси, и само встало перед глазами, как грифель торопливо шуршит по девственно-белой манжете халата… Поезд прокатился весь, и на станцию обрушилась гулкая тишина, только чуть слышно дзинькали рельсы да вечерний ветер уносил перестук колес, клоня у шпал полевые цветы. Глеб взбудораженно взлохматил волосы, подставив этому ветру разгоряченное лицо. Его переполняло неодолимое желание куда-то мчаться и что-то делать, он пока не вполне осмыслил, что Леся уехала и ее нет рядом. Это придет потом, ну а сейчас ему еще грезятся ее блестящие глаза и мягкие губы, сейчас он сжимает ее в объятиях. Подумать только, как повернулась его жизнь за какую-то четверть часа! Да, отрезанное наотмашь прошлое было достижимо лишь друг в друге, а будущее — скрыто туманом неопределенности… Но не все ли равно, раз теперь у него есть Леся, раз он может тянуться к кому-то за бессчетные километры, встречаясь мыслями на полпути? Вот только чем он будет дышать без нее, как сегодня уснет? И почему же сам не спросил, куда ей писать, хотя запомнил бы в два счета?.. От души себя выругав, Глеб попытался было надеть фуражку, но обнаружил, что фуражки с ним нет, что она где-то обронена, а в руке вместо нее зажата Лесина косынка. Изумился, оглянулся: хвост поезда втягивался в лесную чащу. «Я снова вор, однако! — усмехнулся он, распуская туго завязанный узел. — И снова ротозей, который проворонил свой головной убор». Усмехнулся как всегда: сдержанно, кривовато, со старательно затаенной опаской, что поймают на проявлении добрых чувств. Не умел он радоваться искренне, привык категорично отгораживаться от мира. Но на этот раз усмешка вышла почти настоящей, естественной, какой не была чуть ли не с самого детства. — До встречи, Леся, — сказал он негромко и убрал косынку в карман. — До встречи.