Леся. Повесть в трех этюдах

Регулярные встречи в парке постепенно сделались для Глеба таким же естественным явлением, как необходимость отдавать честь старшим по званию. Правда, с его точки зрения, вот так расшаркиваться было смешно, однако чем больше проходило времени, тем спокойнее он к этому относился. Встречи вплелись в его жизнь и стали чем-то постоянным, надежным, основательным. Стали традицией. Теперь Леся была неотъемлемой частью парка — такой же, как дорога, лавочки, каштаны, как перестук вагонных колес со стороны детской железной дороги, удлинявшейся месяц от месяца стараниями энтузиастов. Входя в парк, будь уверен: скоро вдалеке появятся две девичьи фигурки, одной из которых будет Леся. На твое дежурное приветствие она неизменно ответит: «Добрый день», — хоть бы день был гадкий, студеный, с пронизывающим ветром и мелкой неприятной моросью. У Глеба мелькала непокорная мысль бросить фразочку посильнее (он не был бы Глебом, если б не оспаривал существование туч, солнца и самого себя!), но наступал знаменательный момент — и он с непонятным постоянством произносил одно и то же «Здравствуйте», сокращенное в нарочитой небрежности. Следом за промозглым мартом пришел шкодливый апрель, который играл столбиком термометра и, казалось, дурачился, ветрено оттягивая настоящее тепло. Каштаны стояли угрюмые, зловещие; их черные перекрученные ветви, нависающие над дорогой, сварливо поскрипывали, проклиная и парк, и погоду, и даже весну, которая так невежливо припозднилась. Но ближе к маю из земли наконец выглянули любопытные молодые ростки — они трогательно тянулись в объятия небес, ясных-ясных и синих-синих. Солнечно улыбались девчата и лужи, заливисто щебетали птицы и дети, бодро журчали ручьи и голоса в репродукторах. Деревья празднично одевались листвой, а люди, наоборот, раздевались, избавляясь от надоевших пальто и шапок. С тяжелой шинелью расстался и Глеб. Вместо со свободой движений он ощутил и раскрепощенность душевную, и им овладело то же страстное стремление жить, которое переполняло сейчас всех и всё. С Лесей он здоровался совсем благосклонно, а Стрекозе даже миролюбиво кивал. Его обычная кривоватая усмешка стала мягче и натуральней, будто мечтательный весенний ветер выдул из него иронию. А как хорошо было в парке! Те самые неприветливые каштаны, которые недавно жаловались на судьбу, теперь словно готовились к свадьбе, примеряя убор из бело-розовых свечек. Бессчетные лепестки выстилали дорогу, а воздух был пронизан волнующим ароматом надежды, свободы, жизни… Вот только чем дальше катился май, тем реже выпадало встретиться: приближались выпускные экзамены. Лесю, самоотверженно засевшую за учебники, застать на улице было возможно лишь при крайне удачном стечении обстоятельств, и необычная традиция, едва-едва бережно выстроенная за несколько месяцев, стала рассыпаться. Глеб с некоторым удивлением осознал, что и в парке, и в его душе сделалось пустовато. Случалось, он невольно проверял себя по часам: может, поторопился или опоздал, раз Леси не видно? А потом, пожав плечами, равнодушно проходил парк из конца в конец. В большинстве случаев этим все и завершалось, но иногда он уже у ворот натыкался взглядом на мелькавшую за частыми прутьями ограды хрупкую фигурку (например, со стопкой книг, раздобытых для подготовки). И тогда угол его рта приподнимался, а в удовлетворенно прижмуренных глазах вспыхивали озорные искорки.

***

В начале июня у Глеба выдался день, совершенно свободный от инструкторской работы. И такой неожиданный после месяцев постоянной загрузки, что впору было растеряться, как его употребить, не очень представляя, что такое день человека невоенного. Вообще-то не думал Глеб заглядывать к Мишке, еще и без предупреждения. Но, пошатавшись по городу, после полудня оказался неподалеку, и ноги, как когда-то, свернули в этот уютный, дышащий густым зноем дворик. А там уж оставалось в прохладе подъезда взбежать на второй этаж. Не успел он притронуться к звонку, как дверь распахнулась сама. — Вот те раз! Никак, вы, Глеб? — удивился плечистый мужчина в годах, в котором оказалось легко узнать Василя Евгеньевича, отца Мишки и Леси. — Это сколько мы с вами не пересекались-то? Глеб прошел в квартиру и охотно пожал его широкую руку с выразительно обозначенными венами — руку простого рабочего человека. Заводские смены у него с Мишкой не совпадали, и Глеб не видел его давно, с самого аэроклуба. Василь Евгеньевич ему нравился, в разговоре с ним не хотелось язвить. То ли прямодушие да основательность тому причиной, то ли старый, более чем двадцатилетний неброский шрам на скуле у левого виска, заработанный не в возрасте ли Глеба. Следы такого рода не могут не корректировать общение, тем более когда сам напрямую связан с армией. Из кухни высунулась Мишкина голова, очень напоминающая отцовскую, особенно линией волос надо лбом и твердыми очертаниями подбородка. И каждый прошедший год, отметил Глеб наметанным взглядом, лишь увеличивал сходство. — Ого, какие люди! Что-то ты не заходишь к нам, совсем забросил, — Мишка шелестел газетой, отлистывая до первой полосы и складывая пополам, а затем еще раз и еще. — Да я минут на пять — так, мимо шел… Василь Евгеньевич с сожалением вздохнул: — Вот и я не могу остаться: совещание. Значит, не поговорим как следует… Леси тоже нет. После экзамена заскочила домой и тут же куда-то ушмыгнула. К подруге, что ли. Птичьи дела! — он посмеивался, теребя видавшую виды кепку. — Пускай, пускай на воздухе побудет, и так бледная круглый год. Не все же над учебниками слепиться. К слову, и сегодня на «отлично» сдала! — Кто бы сомневался, — влез Мишка, который в свое время имел успехи куда более скромные. — Я так полагаю, девочка не подведет. В маму-умницу! Отметки всегда на уровне, только продержаться бы до конца. Ну а вы, Глеб? Будет из вас истребитель? Вы ведь, кажется, прошли-таки в летную школу… — Осенью окончил, теперь в инструкторах. Муштрую! Выбирали, у кого голосовые связки покрепче, — пошутил Глеб. — В самом деле, Михаил упоминал… Так держать! Тогда каково ваше личное мнение: парни нынче стоящие? Сдюжат в случае чего? Международная обстановка, прямо скажем, неспокойная… Глеб уловил многозначительный нажим на последнее слово и понимающе усмехнулся. — Чурбанов не берут! Другое дело, что есть небрежные, а небрежный летчик — мертвый летчик. Допустим, дал маху кто-то в учебном вылете: или самолет угробил, или сам в лазарет загремел. Так исследуй инцидент вместе с группой, докопайся до сути! Сегодня зубы скалишь, а завтра учудишь то же самое! Мишка, хохотнув, пристукнул свернутой газетой по ладони: — Ага, кто-то уже отличился! Что, совсем труба с этими птенчиками? Я и смотрю, что сегодня ты без формы. — Иногда хочется побыть и обычным человеком! — Глеб вызывающе скрестил руки на груди. Он скорей согласился бы удвоить количество курсантов, чем признал, что напряженные занятия отбирают все его силы. Подопечные осваивали самостоятельные вылеты, то и дело промахиваясь мимо посадочного «Т» или цепляя плоскостями землю, а время на воздушные отработки нужно было урвать еще и себе. — Вы ведь не думаете из-за нагрузки бросить рисование? — Василь Евгеньевич обеспокоенно прищурился, надломив шрам на скуле. — Бросать вам нельзя, никак нельзя! Мишка недоуменно уставился на отца, затем на Глеба. Тот опустил веки и скрепя сердце удержался от стона. — Отложить — не бросить, — с достоинством заявил он. — Рад бы втиснуть в сутки дополнительный час-другой, да не укладываются! — Упорствуете. Это зря! — Василь Евгеньевич улыбался глазами и голосом, следя за его реакцией. — Вам получше моего известно: чтоб быть, положим, летчиком, недостаточно собственно выучиться летать. Кой-какие посторонние навыки тоже нужны. Мне вот, инженеру, интересоваться бы чертежами, а я вслед за дочкой одолеваю и художественную литературу. По мере сил и возраста. Хотя, казалось бы, где тут связь? Но мыслить аналитически я уметь обязан, да и писатели — мастера предсказывать. Если мы говорим о прогрессе. Верно я умозаключаю? А рисование плюс авиация… Одно другому не мешает, наоборот помогает. А уж чем — это расскажите вы. Мишка, который до сих пор экспрессивно отыгрывал лицом пантомиму неверия, вконец не утерпел: — Глеб? Рисование? А ну-ка без шуток, вы оба! Я на такие фигли-мигли не даюсь — кремень! — Ну-ну, держи оборону. Но со мной ссориться опасно, — проворчал задетый Глеб. — Рискуешь найти не самый удачный свой портрет на заводских дверях. — А если все правда — почему огорошили только сейчас? Сколько лет знакомы! Что за дела такие: батя дознался раньше, чем я! Василь Евгеньевич отобрал у него газету и с укором похлопал ею по сыновнему лбу: — Потому что надо и других немного замечать, а не заботиться об одном себе. Повышение, успех! Порастеряешь друзей — припомнишь, что тебе отец втолковывал… Так, хлопцы, а что вы молчите о времени? Знаете ведь: заговорюсь — считайте, опоздал! Всего вам доброго, Глеб… и все-таки обмозгуйте при случае то, что я сказал. Вдруг пригодится. Счастливо! Едва хлопнула входная дверь, Мишка припер Глеба к стенке: — В самом деле рисуешь? И никогда… ни словом! Нет, не могу вообразить. Чтоб ты — и вдруг… А что рисуешь? Хоть не эти… не пейзажики-натюрморты? — Портреты в основном. Так, иногда забавляюсь… — И совсем любого можешь? Кого угодно? — допытывался Мишка. Вот ведь — вцепился как клещ! Глеб закатил глаза: — И тебя в том числе! На чем на чем, а на твоей физиономии я изрядно попрактиковался. В старые добрые аэроклубовские времена… Мишка, явно задумывая что-то, азартно взъерошил волосы левой пятерней (если пятерня могла таковой считаться после утраты двух фаланг мизинца). — Что, и Валентину Серову потянул бы? — поддел он Глеба. Тот смерил его ироничным взглядом: — Та на раз-два! — И поспорить готов? — А давай. На что? — На пятерку! Новая бумажка аккурат с летчиком — к месту. — Как-то мизерно. Ну, лады! Готовь денежки, отсрочки не дам. А Мишка победно добавил: — Но чур рисовать по памяти! Он полагал, что этим условием Глеба добьет, однако тот самодовольно фыркнул: — И вот этим ты пугаешь человека с памятью фотографической? Я только так и рисую! А ну тащи бумагу и карандаш. И не абы какие, а лучшие, что есть!

***

Леся в замечательном настроении скользнула в квартиру, прижимая к груди душистый букет последней сирени — они с подружкой на радостях обменялись такими, отмечая успех. После сдачи каждого экзамена Леся весь день не ходила, а летала, в упоении ощущая себя свободным человеком. Пусть это лишь до вечера, пусть завтра опять учебники и зубрежка! Сегодня она празднует вызволение от еще одного предмета — и никому не отнять у нее этот счастливый день! Каким-то женским чутьем Леся поняла, что кроме брата дома есть и чужой. Сбросив туфли, она в носках подкралась к открытой двери в зал, готовая отпрянуть и затаиться. По комнате, золотой от солнечного света, из угла в угол слонялся Мишка, а в кресле, повернутом спинкой к двери, устроился какой-то молодой человек в клетчатой рубашке. Леся была почти уверена, что не знает его. Закинув ногу на ногу, он что-то рисовал, для удобства положив лист на папку. Судя по сопению скучающего Мишки, ему смотреть запрещалось, а Леся отлично видела эскиз женского лица, которое становилось все определенней с каждым новым штрихом. В изумлении и восхищении она узнала… да, узнала актрису из «Девушки с характером». На этот фильм они с Майей бегали миллион раз, еще в восьмом классе, и единодушно решили подвязывать косички как в кино. Длины волос хватало, даже очень. Правда, ловить диверсантов в тенистом парке за неимением глухого леса пока не доводилось, равно как и лихо наниматься на поезд официантками (или хоть кем-нибудь — на пресловутой детской железке). Зато, пожалуй, везло на случайные встречи… Мишка попытался подобраться к креслу вдоль стены, но гость вовремя заметил этот маневр. — Без фокусов, будь любезен! — не поднимая головы, отрубил он каким-то знакомым насмешливым голосом. — А то смотри, накину рублик штрафа. — Никаких штрафов, такого в условиях не было! — заспорил Мишка. — Лучше заканчивай скорей, а не языком чеши… — Ты разве куда-то намылился? Э, заплатить — минутное дело! Леся пораженно уставилась в затылок «незнакомцу». Нет, просто немыслимо, чтобы этот молодой человек — настоящий художник! — был тем самым летчиком-инструктором, с которым она привыкла здороваться в парке. Тот же носил форму — всегда. А этот… Мишка заприметил Лесю и открыл было рот, но она просительно вскинула палец к губам. Он непонимающе пожал плечами и со вздохом продолжил праздношатание, там-сям хозяйственно разглаживая края отлипших полос обоев. Эх, руки никак не дойдут… Леся же неотрывно следила за рукой, которая с профессиональной легкостью действовала карандашом. Пальцы охватывали его так непринужденно, расслабленно — а он безропотно слушался, будто угадывал волю художника. И в этих быстрых точных движениях было что-то притягательное, завораживающее, гипнотическое, от чего щекам стало жарко, а сердцу — щемяще-тревожно… На подсознательном уровне Глеб ощутил, что за спиной у него кто-то есть. Невольно напрягся, стиснул карандаш, борясь с желанием перевернуть лист. Когда он рисовал, а за ним наблюдали, его разъедала изнутри нервозность, словно бы кто-то нахально ковырялся в его душе, а он, безоружный, не в состоянии был себя защитить. Однако теперь Глеб упрямо сжал челюсти и продолжил эскиз — назло этому взгляду и самому себе. А может, не назло. Может, потому, что сзади могла быть одна Леся, а ему не хотелось срываться на школьнице. Но все равно — чего ее принесло? Стоит за креслом и смотрит, смотрит! А это ему невыносимо, у него от этого деревенеет рука и набухают желваки. Ну когда она поймет? Неужели не видно, что пристальный взгляд ему неприятен?! Раздражение кипело в груди, подступало к горлу, дрожало на кончике языка… Не выдержав, Глеб обернулся — и оторопел, в секунду растеряв все резкие слова. Леся у косяка двери застенчиво прятала нос в пышном букете сирени, а солнечные лучи обволакивали ее фигуру мягким ласковым светом. На лице, которое единственное осталось в тени, взволнованно поблескивали глаза. Глеб помедлил, дивясь и этой живописной картине, и своей внезапной сентиментальности, и Лесиным носкам, которые белели на полу. Наконец сдержанно сказал: — Не стойте за спиной. Не люблю. Порозовевшая Леся неловко опустила букет. — И-извините, пожалуйста… И носки на цыпочках юркнули в полумрак прихожей. Глеб в раздумье потер карандашом переносицу и неохотно вернулся к эскизу, который что-то перестал его интересовать. — Ну и хватит бумагу марать, — неожиданно для себя заявил он. — Небось и так узнаваемо! И точным движением отправил лист через стол — с таким расчетом, чтобы он скользнул к противоположному краю и был перехвачен Мишкой. А сам откинулся на спинку кресла, с наслаждением расправил плечи и заложил руки за голову, прикрыв глаза. Слушать соображения друга не то чтобы имело смысл: вряд ли он придумает что-то оригинальное. Все, кому выпадала редкая возможность взглянуть на его рисунки, безнадежно повторялись — это кроме того, что не способны были оценить объективно. Никто из них не рисовал… вообще не имел представления о творчестве. Разве дождешься от непрофессионалов взвешенной критики? Тем более в отношении работ самоучки. А эмоциональные поглаживания как признание своего мастерства Глеб предпочел бы получать в иной области. — …Эгей, товарищ художник! Не соблаговолите ли вынуть вату из ушей? Я тут распинаюсь как умею… Указываю на тот бесспорный факт, что вас воздушная разведка с руками оторвет… Хоть бы сделал вид, что приятно! — Приятно-приятно, — подтвердил Глеб, не открывая глаз. — А самолюбия сколько, мать честная! От скромности ты не умрешь. Может, от ехидства, и то не факт. Но если не начнешь замечать элементарщину, я тебя прикончу собственными руками, так и знай. Глеб досадливо поднял веки: — Зачем руками — бери винтовку, чего мелочиться. Пропустил мимо ушей целую одну фразу! — Я не о том, дуралей несчастный, — Мишка бережно отложил эскиз и, присев на подлокотник кресла напротив, тихо упрекнул: — Ничего-то главного ты не видишь, хоть и бдишь круглыми сутками. Ей тоже хочется, сразу видно… — Чего хочется? Кому? — Леське, кому еще! Она так следила — слепой прочухает! — Объяснишь ли нет? — озлился Глеб. — Рисунок бы ей, вот что! Девчата такие, им это занятно… Особенно когда рисуют их самих. А сестру свою я знаю как облупленную… — Ну, ясно, — Глеб сморщился. — А без этого никак? Еще спрашиваешь, почему скрытничаю. — Тебе что, трудно? Неужели над ней корпеть дольше, чем над Серовой? — Давай ты не будешь рассуждать о том, чего не понимаешь! Я сто лет не рисовал с натуры. — Уж прости мне мое сугубо дилетантское мнение, но куда проще, когда «объект» сидит перед тобой. Глеб хмуро молчал, и Мишка не выдержал: — Ну хочешь — и за второй рисунок заплачу? — А вот этих штучек не надо! — Глеба аж передернуло. — Поспорить — это одно, а нести такое на полном серьезе… Мишка лукаво склонил голову набок: — Так звать? — Ну, зови, прохвост! От избытка чувств тряханув Глеба за плечи, друг выскочил из зала и полминуты спустя вернулся, толкая перед собой Лесю. Она растерянно поправляла волосы, заплетенные в обычную «корзиночку» с темно-синими лентами, и пыталась притормозить, шаркая домашними туфлями по ковру. — А может, не надо? — как вошла, так и остановилась у порога, будто внутри ждал сегодняшний учитель вместе с билетами. — Зачем, в самом деле? Я и причесаться не успела, и вообще… — Вперед-вперед! Без лишних слов! — Мишка с энергией, но и ободряюще подпихнул ее в спину. — Глеб у нас человек непредсказуемый, импульсивный… Упрется — до вечера будем убеждать! Леся, которая едва-едва опустилась во второе кресло, тут же вскочила, как напоровшись на кнопку: — Нет, правда — пустое! Надоедать и так далее… Я так не могу, пойду я… — А ничего, он потерпит! — брат силком усадил ее снова. — Глебушка, ты ж потерпишь? — Глеб Андреевич, если точнее! — ввернул тот, дразня обоих мартовскими препирательствами. Он с любопытством наблюдал за Лесей, которая примостилась на самом краешке кресла: спина ненатурально выпрямлена, плечи напряжены, руки неудобно сложены на коленях. «И что перепугалась? Еще сбежит, чуть отвернусь, — хмыкнул он. Ему стало смешно, неважное настроение исчезло бесследно. — А отнекивается как! На тот эскиз косится-косится, но туда же. Одному черту известно, что делается в головах этих девчонок!» Он немедленно взялся набрасывать лицо Леси на чистом листе, и она всполошилась: — Постойте, не рисуйте! Я же не знаю, как сесть, куда смотреть… — Так в самый раз. — А шевелиться совсем нельзя? Глеб деланно невозмутимо вскинул брови: — А то как же! Дышать и моргать тоже за-пре-ща-ет-ся! Ему было странно подтрунивать над Лесей: предыдущие месяца три они обменивались исключительно заученными фразами приветствия. Вроде бы не чужая, но как с ней говорить — загадка! — Не бери в голову, Лесик, — отмахнулся Мишка, — он создан, чтобы насмехаться. Скажите пожалуйста, каков гусь! Память фотографическая, а сидеть без движения. Вот и на заводе у нас такой же — один в один! И притом должность у меня готов перехватить, ну я рассказывал… Леся не слышала, не могла — застыла, скованная неловкостью, и судорожно стиснула одной рукой другую. Она вынуждена была напрячь все силы, чтобы под взглядом Глеба, поднятым от листа на секунду, остаться на месте и втянуть воздух. Смотреть в глаза было для нее затруднительно: сердце отчего-то панически трепыхалось, грудь сжималась, хотелось отвернуться и спрятать взгляд за ресницами. А Глеб вдобавок был противоположного пола. Если б не фантастическая возможность получить свой портрет, она не пыталась бы выдержать и за послабления на всех экзаменах разом… Быть может. «Ты что, не хочешь, чтоб тебя нарисовали? Он нарисовал. Много ты знаешь рисующих летчиков? Когда не одной техникой голова занята, а и чем-то понятным… о чем можно хоть кое-как говорить… Мамочки, как это я влипла? И где искать мою хваленую усидчивость? — мысли у Леси прыгали, повторяя сердечный ритм, будто от чехарды слов могло вернуться спокойствие. — Учебник вызубрить — айда, хоть наперегонки, а тут — душа в пятки, беги без оглядки. “Девушка с характером”… Девушка есть, характера нет. А мне-то почти шестнадцать!» Время тянулось медленно-медленно, как на самом тягостном уроке на свете — когда тебе, выучившей параграф, но не готовой морально, постоянно угрожает вызов к доске. Лесю словно пленило одно цепкое мгновение, которое загордилось и возомнило себя вечностью. Из окна слышались упругие удары мяча и азартные выкрики со спортивной площадки, на ветерке легонько трепетали занавески, а солнце струилось на пол, предвечерне золотое и мирное. На коленях Леси тоже устроился луч, и она, неосознанно ища поддержки, сунула руки под этот поток тепла. Чтобы, встретив взгляд Глеба, отважно держать глаза широко раскрытыми, пока в груди мечется смятение, а вместо мыслей растекается пустота. В эти краткие моменты Леся становилась беспомощной, ничем не защищенной: она будто открывала путь в душу через зрачки (и, сама того не зная, испытывала ровно то же, что мучило Глеба четверть часа назад). Но вот он опускал взгляд на рисунок, а она незаметно переводила дух, смаргивая напряжение… Скованность продолжала удерживать Лесю стрункой, но внутренняя дрожь потихоньку унималась, позволяя дышать вольнее и даже поглядывать на карандаш, скользящий по бумаге. Как ловко лежал он в этой руке! Худощавой, но крепкой — куда как крепче ее собственной и, кажется, руки ее брата, уступая отцовской. Чудно́ было воображать, что рука эта одинаково умело обращается с карандашом и боевым самолетом. Чудно́ было вначале осторожно задерживать взгляд на руке, потом вскидывать чаще и выше, но не пускать далее верхней пуговицы рубашки. И наконец, умирая от дерзости, украдкой наблюдать за движением темных бровей, изучать и запоминать, как они задумчиво вздрагивают и встречаются у переносицы, как разглаживается затем загорелый лоб — лоб человека, проводящего уйму времени под открытым небом. А следить за кем-то погруженным в дело — все равно что вглядываться в мимику спящего: напускное уходит, оставив истинные черты, которые не контролирует разум. «А Серова была ведь замужем за летчиком, так? Пока не разбился… Глупость, глупость!..» Глеб же работал. Быстро, но тщательно. Перед тем, первым эскизом в отдаленном уголке его сознания маячили подозрения, что выставлялся он зря, что руки забыли, но мышечная память оказалась надежней уверенности. Следовало начать и не слишком задумываться над тем, как это работает. Значит, оттачивая до автоматизма тонкости управления истребителем («Чтоб каждый мог запустить мотор спросонья, не открывая глаз!»), он не утратил и навык земной, куда более ранний. Краем уха Глеб слушал разглагольствования Мишки о том, до чего не ценятся нынче усердные работники, и ухитрялся бормотать что-то в ответ. Однако непросто было выполнять два дела с равным успехом, поэтому общий смысл беседы ускользал. Да вслушиваться и не хотелось — такой уж славный был день! Солнце на полкомнаты, тихий и нежный шелест листвы, а воздух… Подобный бывает только летом, когда на улице плавится от жары асфальт, а в распахнутое окно вливается неожиданно свежий ветер. И пока ветер этот чуть-чуть ерошит волосы, почему-то легко забыть, кто ты, какой, забыть о высоком небе над аэродромом и об увлеченной возне с подопечными. А вместо этого поймать за кончик крыла ощущение чего-то семейного — незнакомого, ускользающего, грустно-чужого, но кажущегося близким и личным. Оно так редко витает вокруг него и еще реже позволяет к себе притронуться. Но вот оно, здесь — в солнце и воздухе, в наброске девичьего лица, в юрком карандаше… Этот золотистый день убаюкивал Глеба, разрешал ему расслабиться и быть не собой, а кем-то мягче, сердечней, чувствительней себя. А Леся сидела прямая, серьезная, без намека на улыбку — разве что с не подлежащим расшифровке кротким блеском в глазах. Он даже по-доброму пожалел ее. Ну не любил он рисовать с натуры: под его взглядом испытуемые ощущали себя как под микроскопом, лица у них напряженно каменели. Другое дело фотокарточки! С них рисуй хоть настоящие портреты, и модель не посчитает тебя бесстыдным истязателем. Не прошло и получаса, как портрет был окончен. Окинув его критическим взглядом, Глеб затемнил контур глаз, подправил прядь волос у щеки, еще раз очертил губы… Рисование притягивало его именно скрупулезностью, с которой нужно было исследовать лицо, вглядываясь в малозаметные черты. Василь Евгеньевич оказался недалек от истины: обучение полетам строилось на похожих принципах. Придирчиво разбирай вылеты, исключай огрех за огрехом, пока техника пилотирования не будет доведена до совершенства. Но что ни говори, а ошибки у художника и летчика очень уж неравнозначны… Глеб с досадой отметил, что немного не учел пропорции лица, но этот изъян, скорее всего, был очевиден для него одного. Махнув на все рукой, он почти со спокойной совестью черкнул внизу дату и подпись — не удержался. Правда, ровным почерком Глеб, въедливый в остальном, похвастаться не мог. — Ну-с, принимайте работу! — объявил словно бы буднично. И все же в голосе сквозило удовлетворение автора, превратившего мимолетную идею в произведение искусства. Переложив лист на стол, Глеб метко забросил карандаш в общий стаканчик и размял затекшие пальцы. Он исподтишка наблюдал за Лесей, которая несмело потянула рисунок к себе — за уголок, чтобы не испортить. — Ой, как чудесно… А до чего похоже! — едва слышно проговорила она. И (не поверите!) рассмеялась, будто последнее, что она ожидала увидеть, — собственное лицо. — Дай глянуть! — загорелся Мишка и перевесился через спинку ее кресла, которое отозвалось коротким сдавленным скрипом. — Ух ты, как есть Леся — лучше, чем фото! Рисунок — это как-то более прочувствованно, что ли. И… с душой? Ну да я, технарь, птица невысокого полета. Вы в творчестве соображаете больше! — уточнил с готовностью. Доволен был как слон: взял в оборот наставления бати, сделал сестре приятное… Без всякой выгоды для себя! Но, видимо, занимала Мишку и какая-то новая неспокойная мысль. Он рассеянно, непонятно взглянул на Глеба и, распрямившись, уставился в окно, за которым голубело знойное июньское небо. — Эх, вот бы мне глаза вроде твоих. Да память к ним, — он со вздохом побарабанил по обивке. — Тогда б, небось, к пальцам никто не цеплялся… Где таилась Лесина улыбка все это время? Неужели не было догадки, что недостает как раз ее? Чтобы соперничать хоть и с утонченной блондинкой советского кинематографа, чей схематичный портрет до сих пор лежал на столе, словно для сравнения. На вкус Глеба, недоставало Лесе и красок: волосы светлые, бледная кожа, слишком темные ленты в волосах, пускай особенного синего оттенка. Должно быть, потому и сбили его с толку те соцветия сирени и розовые пятна смущения на щеках. Если же приплюсовать улыбку… А улыбка выглянула и чутко спряталась, будто уловив направление мыслей. Одни глаза выдавали — оживленные, сияющие. — Большущее спасибо, мне очень, очень нравится! Сижу и все придумываю, как сказать… Спасибо, правда. И даже можно оставить?.. Тогда надо что-то… взамен? Что же взамен… Неосторожная формулировка! Но прежде чем пробудилась циничная (бо́льшая) часть личности Глеба, он непринужденно произнес: — Будем считать, за сегодняшний экзамен. Не успели ее брови удивленно вскинуться, как он подхватился с кресла и двинул кулаком в бок зазевавшегося Мишку: — Тебя не касается! Гони пятерку за Серову, я не забыл. — Черт, в самом деле! — спохватился тот. Пошарил в карманах, но выудил только мелкую монетку. — А, я ж аккурат вынул! Погоди!.. Он бросился на кухню, а Глеб с неопределенной полуусмешечкой вышел за ним в прихожую. Бывает же: думал, на несколько минут, а сам… Взгляд машинально остановился на полочках, которые были прибиты здесь всегда, сколько он помнил. Книги художественные и книги технические, ажурные салфетки в сочетании с жестянкой гвоздей, болтов и гаек. Фотокарточка в застекленной рамке: хорошенькая молодая женщина с косой, уложенной вокруг головы, опирается на руку крепкого широкоплечего солдата, не погрузневшего еще с годами, — франтоватые усы и Георгиевский крест. Только взгляд у женщины грустный. Почти все по-прежнему, но на нижней полке рассыпаны фотокарточки, приметные в полумраке благодаря белой окантовке с волнистым краем. Их, видимо, проявили недавно и не успели приклеить в альбом. На одной Глеб углядел Лесю: подвязанные косички, комсомольский значок, в глазах немного торжественная убежденность — вот и все, что он разобрал. У каждой девчонки есть такое фото. Мишка еще где-то копался, в прихожей царила тишина. Под внимательным взглядом, который устремляла на него молодая пара из-за стекла, Глеб смахнул с полки Лесину фотокарточку и нарочито медленно сунул в нагрудный карман. Зачем? А он и сам не очень понимал. Так, внезапный порыв.

***

Особенно отчетливо Глеб помнил, что в этот день он совсем не сутулился. С самого утра моросил дождь, такой мелкий, что не оставлял на форме пятен влаги, только едва ощутимо покалывал лицо. Ветра не было, на землю опустился редкий туман, и каштаны дремали в вязкой тишине, которую не прорезали больше паровозным гудком ребята-железнодорожники. Жизнь будто замерла — по крайней мере тут, в парке, — и трудно было поверить, что она может бурлить прямо за кованой оградой. Хмурый, решительный Глеб шагал привычной аллеей, и плечи его были по-строевому расправлены, а глядел он строго вперед. Гимнастерку застегнул на все пуговицы, поясной ремень затянул туго-натуго. И словно этим же ремнем затянул чувства. Высматривать Лесю не имело никакого смысла: их традиционные «случайные» встречи происходили в другие дни и другое время. Честно говоря, Глеб все эти месяцы легко мог не ходить парком, а мог и не отправляться на прогулку. Ведь, чтобы добраться от аэродрома к казармам, совсем не нужно было наведываться в город — как могли думать Леся и ее подруга-трещотка. Этот путь Глеб выбирал сознательно. Пожалуй, сегодня парк впервые за долгое время оказался ему по дороге, оказался побочной, а не ключевой точкой выстроенного маршрута. И тем невероятней, что судьба восприняла его выбор как согласие — подарила вместо подтасованной встречи настоящую. — Здрасьте, — бросил Глеб, поравнявшись с Лесей. Он даже не посмотрел в ее сторону. Не сейчас. Сейчас он собран, как пружина, ему не до беспечных переглядок. Правда, они не виделись около недели и могли вообще больше не увидеться, но, по большому счету, имеет ли это какое-то значение?.. — З-здрасьте… — прошелестел ответ. От неожиданности Глеб так и остановился, будто на стенку налетел. Это простенькое слово резануло слух и вмиг перепутало чувства, хотя он и сам только что его произнес. Кажется, не поразился бы настолько, если б Леся не ответила вовсе. И он обернулся. Леся шла прочь, приопустив голову. Косички перевиты лентами, наконец-то белыми, по симпатичному платью рассыпаны синие цветы. Платье тоже белое, но слишком тоненькое для такой погоды. В руке зажата и забыта шаль, которая чуть не тянется бахромой по земле, а разумней бы накинуть на плечи. Пестрая какая-то, явно подружкина… — Леся? Вы меня не узнали? Глеб стремительно нагнал ее и заступил дорогу. Она подняла серое усталое лицо с напряженно сведенными бровями, и во взгляде постепенно, по мере осознания и узнавания появилось облегченье — так на мокрой бумаге проступает синева химического карандаша. — Как хорошо, что это вы, Глеб, — выдавила она подрагивающим голосом. — Вы знаете? Слышали? Я не могу осмыслить… Я ничего, ничего не понимаю… Он молчал. Зябко поводя плечами, она комкала шаль и сбивчиво бормотала: — У нас был выпускной, рассвет… Майя из-за каблуков чуть в речку не свалилась — весь класс видел… А то, что говорят, — это неправда, ошибка! Или шутка такая. Или обман… Он не промолвил ни слова — закрытый, отстраненный, плечи по-прежнему безукоризненно прямые. Ремень стягивал его и физически, и морально, сдерживая душевные порывы. — Не молчите, скажите что-нибудь… Пожалуйста, хоть что! Что угодно спокойней, чем молчанье! — Я — на фронт. Уже был в военкомате. Ее руки безвольно повисли вдоль тела, конец шали лег на влажную дорожную плитку. — Значит, и вы? — Эскадрилья истребителей от летной школы. Сформировали из инструкторов. Я успел, а опоздавших заворачивают: кому-то надо готовить летчиков. Мою группу выпускать будут другие… Погано. А все-таки мой налет приличней, чем курсантский. Надо, чтоб я, а не они. Леся, вряд ли понимая, в глухом беспросветном отчаянии теребила подол платья свободной рукой. Заметно было, как не хватает ей карманов, как хочется спрятать предательские, слабые ладони. — А что ж делать мне? — еле выговорила она. — Чем помогу я сама? Геройствовать не умею. Не умею ничего… Ни на истребитель, ни даже на поезд, ни… Да как же это — за считанные часы все обрушилось! Я не знаю, не представляю… Как дальше? Странно: Глеб, по сути, чужой человек, но она доверчиво просит совета. Что их связывает? Приветствия в парке и рисунок? А глаза у нее серые, раньше не замечал. Тоже неяркие. Почему-то подумалось: наверняка втайне она мечтала о романтичных голубых, чтобы шли любимые ленты. — Ступайте домой, Леся. Я только оттуда. Там и отец ваш, и брат… Завод не отпускает: бронь. Идите к ним. Она с горячей благодарностью закивала, ухватившись за эти слова как за последнюю надежду, чудом найденную среди обломков привычного мира. — Конечно, пойду… — Идите. Она отступила на шаг и нерешительно прикусила губу. — А вы… летайте… как-нибудь аккуратно. Ладно? Не надо разбиваться. — Можно и аккуратно, — криво усмехнулся Глеб. — Но обещать не могу. Леся медлила: ей не хотелось заканчивать разговор вот так. Набравшись храбрости, она неловко протянула руку, и Глеб слегка пожал ее тонкие пальцы, удивляясь, какие они холодные. — Ну все, Леся, вам нужно идти. И я пойду. Прощайте. — Прощайте, — послушно повторила она, но со слабой улыбкой поправилась: — До встречи! На этот раз Глеб, не трогаясь с места, долго задумчиво смотрел Лесе вслед. Смотрел, пока ее белое платье не превратилось в неясное пятнышко и не исчезло в мороси и тумане.