Подноготная преступления

«Капитуляция подписана, мне больше нечего терять. Хотя, а на что я расчитывала, идя войной на такую большую державу? Надо было остановиться еще в сорок первом, выбрать другое направление, когда я ясно поняла, что эту страну блитцкригом не взять. Возможно, сейчас все было бы иначе, настоящие враги были бы мне союзниками, или даже военнопленными, да, именно так! А кто мы сейчас? Разгромленная в пух и прах шайка военных преступников, которым бы до понедельника дотянуть, собственно бы лыжи не откинуть, пока этого суда дождемся... А что, забавная ведь выйдет штука: судья придет, а судить и некого, сами мол померли, а там Бог им на небесах судьей будет, всех по справедливости рассудит, всех в котел адский отправит за земные-то преступления. А есть ли вообще Бог? Или все это лишь старые предания монашков-книжников, так активно распространяемые Римом? Нет, эти мысли слишком дерзки, особенно в настоящем моем положении... церковный суд есть высший суд над человеком, ведь он судит душу, а не плоть. Тело можно убить, расстрелять или отправить на каменоломню, всячески заставить страдать, но душа-то - совсем иной вопрос, душа-то ведь бессмертна, и лишь моральное угнетение совести способно заставить ее мучиться, а всякому известно, что мучение душевное есть высшая мера наказания. К черту эту философию, есть Бог, и я верю в него, и мне не стоит доказывать это никому, а в первую очередь - себе, ведь вера есть отдача себя в высшие руки без доказательства. Только этот путь предоставляется отныне мне возможным, путь истины и полной открытости, ибо собственной ложью себя же загоню в еще больший тупик. Чтож, время собираться... »

***

Скитания по родной земле в поисках каких-то новых доказательств длиною в год сильно сказались на здоровье женщины, которое к концу войны и так изрядно пошатнулось. В добавок к этому постоянные допросы, иногда доходившие до уровня пыток, еще больше усугубляли положение ее дел. Несмотря на то, что граждане по-прежнему поддерживали ее, как человека, идти ей было некуда. Ее власть была свергнута, страна разодрана на части, а на крыше Рейхстага развевался вражеский флаг. Больше никому не было до нее никакого, пусть даже и малейшего дела, лишь только победители хотели побыстрее содрать с нее шкуру за все те грехи, что она совершила. Но ее не убивали, ведь «для суда она им нужна была живой», как сказал однажды один советский офицер во время пытки. Над ней лишь издевались, порой даже избивали до полусмерти, но всеми средствами заставляли ее душу остаться на земле. К моменту весны сорок шестого года Гертрауд, казалось, была уже не в состоянии быстро передвигаться, да и в целом ходила с большим усилием, а так же ее постоянно мучали головные боли и ночные кошмары. Вобщем, незавидное положение дел. — А я тебе говорил, что нужно было самим повеситься, сейчас бы не страдали так — И бросили бы народ, да, Генрих? Ну уж нет, ты как хочешь, а я пойду до конца. Сейчас я умру, или через два месяца, играет ли это роль? — Зато нас смогут героями сделать... — мечтательно протянул Генрих, как бы стараясь забыться. — Ага, героями, именно! Знай, если умрешь раньше меня – на суде весь мир всю правду о тебе услышит. Лучше бы тебе самому до него дожить. — Ладно, ладно, уговорила. Кстати, вроде бы мы теперь до трибунала будем в какой-то нюрнбергской тюрьме жить. — А ты хотел жить в нюрбергском дворце? После всего того, что мы сделали, нам за тюрьму благодарить надо, а не возмущаться. И это ж не приведи Господь с тобой в одной камере сидеть. — Как вы догадливы, мой фюрер! Один чувак мне сказал, что так оно и будет. — Господи, прости меня за все! Лучше бы Геринг уж со мной сидел, он хотя бы молчит, но у тебя же рот не закрывается! Ты же постоянно что-то говоришь, рассказываешь, спрашиваешь! Я не вынесу этого. — Такова судьба, Гертрауд, что поделаешь. В этот момент несколько офицеров НКВД резким движением открыли массивную железную дверь, разделявшую коридор и кабинет главного в этом вопросе, который и должен был отправить их в камеру до дня финального заседания. Дверь издала принеприятнейший скрипящий звук, и назначенный главным капитан Рыбков суровым голосом, полным какой-то жестокости позвал их к себе: — Гертрауд фон Гитлер, Генрих Гиммлер, живо! Кое-как преодолев несколько метров до двери, Генрих остался стоять на входе, а Гертрауд облокотилась на дверь, ибо стоять прямо без какой-либо опоры теперь давалось ей с большим трудом. Капитан смотрел на них будто бы оценивающим взглядом, но также в нем читалась вся ненависть его к этим людям. — Как же вы ничтожны в своем нынешнем положении — не без тени усмешки прошипел Рыбков — молитесь, чтобы прожить эти два месяца, а не скопытиться на следующий же день. Простите уж, не кабинет Рейхстага, но камера 357 в вашем распоряжении. Семенов! Отвести их обоих туда. Сергей Семенов, молодой офицер довольно высокого роста, с аккуратно зализанными назад темно-русыми волосами явно слегка опешил от подобного тона своего начальника. Он прекрасно осознавал всю тяжесть преступления, лежащую на этих людях, но все же ему было их немного жаль, ведь сейчас они выглядели такими измученными, что вовсе не тянули не то что на политиков или глав государств, но больше даже походили на уличных юродивых, что обычно сидят на папертях перед церквями и собирают подати, из жалости даруемые им сердобольными старухами, или приживальщиков в доме зажиточного воеводы, которые изрядно надоели своему хозяину. Однако ослушаться приказа он права не имел, поэтому уже через минуту он вел их четко по направлению к указанной камере. Из-за неспособности Гитлер идти быстро, дорога в пятьдесят метров заняла около двадцати минут, но солдат ни разу не ударил или не подогнал ее, чему женщина была крайне удивлена. По окончании пути он вкратце объяснил им новый порядок, и оставил их вдвоем, удалившись обратно на свой пост. — Он был очень вежлив, не так ли? — Ага, этот не такой, как прежние. Он даже ничего тебе не сказал. — Хороший парень, надеюсь, у него не было задания добить нас по дороге, так что его ни за что не осудят. — Ого, да тут целые хоромы! Комнатка около пяти на три метра, с двумя старыми матрасами на сколоченных железках, отдаленно напоминавших кровати, серой обваливавшейся штукатуркой, старым деревянным полом, изрядно скрипевшим при малейшем движении, небольшая табуретка, по всей видимости заменявшая стол, маленькое окошко за решеткой, лампочка в углу да чугунная входная дверь. Вот и все «хоромы», в которых узникам предстояло провести остаток своих дней. — Ну, в целом, не так уж все и плохо, как я могла себе представить. — Ну ладно, чур я справа буду сидеть. — Да ради Бога, мне плевать, где ты будешь сидеть. — Вот и чудненько, вот и замечательно — нараспев повторял Генрих, усаживаясь на свой матрас, словно на почетное место. — Ишь ты, прям кайзер на матрасе! — Ну и что, что кайзер, ну да! Вот оно, мое место под солнцем..ну, точнее, под лампочкой. Это что мы, тут теперь два месяца безвылазно сидеть будем? — Не думаю, что прямо уж таки безвылазно, все равно допросы продолжаются, и как-то менять обстановку мы периодически будем. — Главное, чтобы не в сибирь, а то мало ли, куда нас этот коммунист теперь засунет. Хотя, может оно и в сибирь-то лучше будет, чем на эшафот. Вот что бы ты выбрала: в сибирь или на виселицу? — Да ну тебя к проказнику! Не нам решать, куда отправят – туда отправят, мне, честно говоря, уже как-то наплевать. — Вот я бы, наверное, все-таки сибирь бы выбрал, это ж по-любому хотя бы жизнь сохранить! Да, пусть тяжело работать, зато не в крематории жариться потом. Уже перестав его слушать, Гертрауд кое-как легла на матрас, и погрузилась в собственные мысли обо всем происходящем, о том, что будет завтра, послезавтра, через два месяца. «И все же мне кажется, что что-то должно произойти, не может это все вот так вот просто закончиться. Будут ли продолжаться допросы? Доживем ли мы до суда? Как к нам теперь отнесутся? Черт, почему так много вопросов..что с нами будет после? Расстреляют? Повесят? Заживо закопают? Нет, не хочу об этом думать, и без того голова раскалывается. Этот Рыбков такой жестокий! Хотя, а чем я лучше него? Я хуже, меня не надо жалеть. Да, а кто сказал, что надо меня жалеть? Как там страна... простые немцы, они ведь не виноваты, они вели себя мужественно, как герои, преданные родине. А я? Я ведь тоже хотела стать образцовым патриотом, а стала лишь преступницей. Так что суд будет весьма справделив, если повесит меня первой... о Боги, когда же он уже заткнется?!» — Генрих, ты можешь хотя бы пять минут посидеть молча!? У меня уже голова болит от твоего нескончаемого потока слов, так, что даже мыслей собственных не слышно! Язык, как помело, честное слово... — Эй, а вот сейчас обидно было! Все, я теперь с тобой не разговариваю. Гертрауд демонстративно отвернулась к стене, и подняв руки к небу, протянула: — Хвала небесам, он со мной не разговаривает...! Но обиды хватило ненадолго, и уже через несколько минут Гиммлер вновь безудержно болтал фактически сам с собой, ведь женщина его не слушала от слова совсем, но «оратора» это нисколечко не смущало. Наоборот даже, он как бы задавал вопросы сам себе, и сам же продолжал логическую ветвь рассуждения, тем самым только расширяя себе поле для мыслей. Тем временем Гертрауд попыталась заснуть, дабы отвлечься от окружающей ее информации, но ее сон и очередной монолог ее сокамерника прервало появление офицеров, принесших кое-какую еду, чему Генрих оказался бескрайне рад. — Опа, смотри-ка! А, Хид, что скажешь? Она лишь слегка приподнялась, абсолютно равнодушно посмотрела на курицу, и вновь цинично отвернулась, уронив голову на матрас. — Ты можешь съесть это за меня, разрешаю. — Эй, а ты? Не, я так не могу, ты все-таки друг мне, как ни крути, поэтому ешь сама. — Я не голодна, Генрих Гиммлер, и если ты не хочешь так, то тогда это приказ. — Ну ладно, не хочешь - как хочешь, а я вот, пожалуй, от курочки-то не откажусь. — Приятного аппетита, спасибо солдатам! Минут 15 ей все же удалось поспать, пока до смерти перепуганный Генрих буквально не прыгнул на нее чуть ли не с криком. — Гер-р-ртрауд, хватит спать, слышишь? Вставай, тут такое сообщили! — Что ты орешь, можно потише, а? Как суслик перепуганный, ей-богу! Что такое, неужто второе пришествие близко? — Хуже, ты даже представить себе не можешь, насколько! — Не медли, излагай уже. — Сам Сталин, ну этот, победитель советский скоро здесь будет, я слышал, что тебя лично допрашивать едет. — Чудесно! Вот его-то я и попрошу тебя отсюда отселить, а то надоел уже панику разводить. А сейчас отстань от меня, и дай наконец-то поспать! — Да как ты так спокойно на это реагируешь? Тебе что, вообще до лампочки? — Абсолютно! Слушай, поговори сам с собой, если тебе так скучно, а меня не трогай. — Ну ладно — как-то обескураженно прошептал Генрих, уныло направившись на свой матрас, и вновь забравшись на него, продолжил шепотом рассуждать: — Нет, ну вот серьезно, ну вот как можно так спокойно на все реагировать? Это же какая-то абсолютная апатия уже выходит..ох, а если она и впрямь больна? Это ж ужас-то какой...И от еды отказалась, и даже смерти не боится. — Говори с собой так, чтобы я этого не слышала — как бы сквозь сон проговорила Гертрауд, — а не то я тебя лично повешу, и прямо здесь, собрав всю тюрьму и Сталина, понял? — Понял, понял. — То, что я с трудом хожу, еще не значит, что я не смогу до тебя добраться, ты меня знаешь. — Да вот именно, что давно я тебя знаю, и все поражаюсь: как это тебе всегда такой спокойной быть удается? Я бы так не смог. — Ну да, ты даже помолчать не можешь, куда уж там — У меня стресс, между прочим! — Ой, куда там, ну тебя в баню — Ладно, спи, а поесть я тебе все же рекомендовал бы... — Отстань!

***

— Подсудимая Гитлер, на допрос! В пятом часу поднялись три солдата, которые и должны были отвести ее на очередной допрос, но который, по обыкновению, происходил в шесть. — Так в шесть же допрос, я здешнее расписание уже успела выучить — сказала Гертрауд со своим небольшим словарным запасом русского языка. — Что за разговорчики!? Впер-ред, я сказал! С этими словами тот замахнулся, и что было силы ударил ее по лицу, так, что из носа потекла струйка крови. — Вперед, псина нацистская... Весь путь до камеры все прошли в полном молчании, и Гертрауд уже даже не оказывала ни малейшего сопротивления: у нее попросту не было на это сил, она лишь медленно плелась, подгоняемая офицерами. Каждый шаг давался ей с невыносимым трудом и отдавался ей ужасной болью по всему телу. Мысль о новой встрече с Рыбковым сначала пугала ее, но только стоя перед кабинетом она поняла, насколько ей уже все равно на него и на весь этот судебный процесс. Вся левая часть лица горела от удара, руки тряслись отчасти от голода, отчасти от того, что в моменты особой злости она что было силы ударяла ими о стену, расшибая их в кровь, а ноги попросту подкашивались от слабости и усталости. Пришлось подождать несколько минут перед дверью, хотя пришли они ровно в пять, а все допросы по обыкновению своему начинались всегда вовремя. Но вот ее уже безмолвно толкают вперед, на что она лишь ухмыльнулась. Ей было смешно от собственного положения, и зашла она, цинично опустив глаза в пол, тем самым захотев высказать все свое отношение к Рыбкову. Она морально была готова к новым ударам и вопросам, ее это ничуть не смущало. «Ну да, давай же, рявкни что-нибудь вновь, подойди, ударь, давай!» — как бы мысленно вызывая его на бой, Гитлер вновь усмехнулась. Она прекрасно понимала, что подобным, весьма эксцентричным поведением она лишь провоцировала и злила надзирателей, но ей это в какой-то степени даже доставляло удовольствие, это была своего рода месть за все то, что она тут переживает. — Благодарю, товарищи, пока вы можете быть свободны. «Стоп... кто это? Явно не Рыбков, тот воет, как собака, а у него даже... красивый голос, и... он знаком мне, где-то я его уже слышала!». Мужчина обратил внимание, что когда солдаты отпустили ее, она чуть не упала, и еле стояла, оперевшись на стену, и даже не поднимала головы. Как только все покинули камеру, и они остались вдвоем, он подошел к ней ближе, и резким движением поднял ее голову, заставив Гертрауд смотреть ему прямо в глаза. Он был высокого роста, на вид около ста девяноста саинтиметров, а может даже и немного выше, в довольно длинном черном шерстяном пальто с меховым воротником, высоких берцах и фуражке с красной звездой в центре. Его темные волосы, слегка взъерошенные от фуражки, беспорядочно распадались прядками по лицу, что придавало ему еще большую красоту, по крайней мере, так подумала Гертрауд. В целом выглядел он довольно массивно, но в его темных глазах она не увидела ненависти или агресии. Он смотрел весьма спокойно, но его взгляд пронизывал все существо Гитлер насквозь, и она почувствовала, что с одной стороны ей не хотелось так пристально на него смотреть, но с другой этот взгляд будто заворожил ее, так, что тяжело было оторваться. На мнгновение в его лице застыло некое удивление, после чего он первый начал разговор. — Вас кто-то ударил? — Ваш комендант — отчетливым голосом проговорила она. — Кто именно? — Каптан Рибкоф, и еще один, который шел за мной. Тот быстро что-то записал, после чего присел на стул, снял свою фуражку, в которой, видимо, он только что пришел (суждение о том, что он именно пришел, явилось из того, что раньше она его во всем Нюрнберге не видела), и пригласил ее сесть напротив. — Что же, присаживайтесь. С усилием сделав пару шагов от стены, она за малым не упала, если бы не оказавшийся рядом к этому моменту дознаватель, успевший помочь ей, подав руку. Он помог ей дойти до табуретки, не дав ей упасть еще раз. — Все в порядке? — Спасибо, вы очень добры ко мне, вы не как Рибкоф — с трудом проговорила Гертрауд. — А что Рыбков? Он что-то делает выше своих полномочий? — без тени усмешки, а даже с искренним недоумением переспросил тот. — Я не знаю, что входит в его полномочия, но он бы не стал помогать, он только ударял за это, он и его команда. — Нет, это не то что в полномочия не входит, это полностью за их рамки выходит! Меры будут приняты, уверяю вас, что больше этого не повторится. — Спасибо вам, вы хороший, вы не ударяете. — Да никто не должен вас ударять, мы не ставим себе такой цели. Вы же фрау Гитлер, верно? Эта фраза заставила ее вернуться в тридцать третий год, когда она услышала ее в первый раз. Она вновь прожила те часы, и, будто проснувшись, резко подняла голову — Йозеф Сталин? — Не узнали? Я, признаюсь, тоже вас сначала не узнал. Вы слишком изменились за эти годы, как внешне, так и морально. Что же вы не в ту сторону-то пошли, а? К чему вас это привело? — К полному самоуничтожению. — Эх, вот именно. А могли ведь тоже социализм строить, ну демократию западную, коль вам угодно, но не в национализм же идти, ну, Гертрауд? — Мне и так неудобно за все, что я сделала. — Да уж, удобно, неудобно, теперь вы же под трибунал первая пойдете. Вы ж таким хорошим политиком начинали: и страна была всем довольна, и международные отношения вы строили весьма и весьма грамотно, учитывая то, что вам на тот момент было около тридцати лет. — Мне сейчас тридцать пять... — Правда? Извините, но я думал, что вы старше. — Ничего, мне все так говорят. Извините за столь личный вопрос, но сколько же вам лет? — Ну, постарше вас буду, мне уж пятьдесят шесть, но не думал, что у нас с вами аж двадцать один год разницы. — Я бы тоже не подумала. — Послушайте, насколько я вижу, вас уже изрядно попытали, поэтому сегодня я хотел бы просто спокойно поговорить. Вот скажите мне, фрау Гитлер, зачем вы все это начали? — Могли бы вы называть меня цу Ранцау? — Ну ладно, а..почему цу Ранцау? — Потому что так меня на самом деле зовут, Мария цу Ранцау. — Правда? А я думал, что Гитлер — ваша настоящая фамилия. — Нет, это прозвище было в прошлом, которое мы потом переписали как фамилию. — Кто это, «мы»? — Это очень долгая история, чтобы объяснить все, не выдрав ничего из контекста, нужно рассказывать весь мой жизненный путь с самого начала, а я думаю, вам это не слишком интересно. — Почему же, очень даже. Рассказывайте все сначала. Гертрауд выдохнула, поняв, что несмотря на все то, что было, этот человек хотя бы не ударит ее, и он готов спокойно ее выслушать. Слово, единственное средство оправдания, которое у нее осталось, сейчас смогло бы либо вытащить ее из омута, либо потопить окончательно, но лучше было бы хотя бы попытаться, чем умереть, так и не рассказав никому правды, к тому же, Гертрауд сама не могла объяснить этого, но советский лидер вызывал у нее доверие, потому она решила начать с самого начала жизни. — Ну что, тогда слушайте...