Подноготная преступления

— Я была рождена в 1910 году в Баварии, а именно в деревне Мюнхен, которая, к слову, от города Мюнхен находится довольно далеко, расположена она даже ближе к Нюрнбергу, по сути, это недалеко отсюда, несколько часов на машине. — Вы из деревни? Я думал, вы берлинка. — Нет-нет, я лишь «выскочка из глубинки». Первые годы своей жизни я провела именно там, и ничего особо интересного в моей жизни не происходило. Помимо меня в семье было еще двое детей: старший брат Рихард, и младшая сестра Фредерика. Все было очень даже хорошо, моя жизнь была счастливой и полноценной до одного летнего дня 1922 года. В нашей деревне была старая обходная дорога, что шла через поле, в котором работала большая часть населения. По той дороге никто никогда не ездил, ибо рядом давно была построена новая, и там частенько играли дети (естественно, под присмотром родителей, которые работали рядом). В один из дней Фредерика, которой на тот момент было шесть лет, играла на этой дороге, когда оттуда внезапно вылетела машина. Увидевшая это мать кинулась туда и толкнула сестру на обочину, тем самым..подвергнув свою жизнь неминуемой опасности. — Она погибла? В ответ женщина, печально опустившая голову, лишь промолчала. — Я сочувствую вам. Простите, если эта тема больна для вас. — Все в порядке. Вся деревня сбежалась к тому месту, а я видела это своими глазами. К слову, за несколько дней до этого, где-то за домами я нашла старый пистолет времен Первой мировой, старенький такой уже, да еще с парой патронов и рабочий. Я, конечно же, подобрала его, да и спрятала в карман, чтобы потом мальчишкам показать, мол, «смотрите, что у меня есть!». Показать, да не отдать, дескать, я тоже умею хвастаться. То было поминальное воскресение, божий день, и надо ж было такому греху случиться! Увидев искалеченное тело матери, я не смогла сдержать гнева, «праведного гнева», идеей которого я на тот момент бредила. Да, и надо ж было такому плану в детской-то голове родиться, такое греховное семя в душе проросло! — Вы верующая? — с удивлением в голосе переспросил Иосиф. — Конечно, возможно, в нынешней ситуации это звучит абсурдно, но я - католик. А к чему вы поинтересовались? Неужто вы атеист? — Точно так, но я все же имею некоторые знания в области религии. В свое время я закончил Тифлисскую православную семинарию, что дало мне базовые познания в христианстве. — Так почему же вы, имея подобное образование, теперь отрицаете существование Бога? — Прошу простить, но это тема для отдельной беседы, сейчас же извольте продолжить свой рассказ. — Конечно. Как я сказала раннее, греховное семя проросло в моей душе, и в кратчайшие сроки разрослось, подобно терновым кустам. Вот тут-то пистолетик в кармане и вспомнился, как последний козырь в моем рукаве. В тот момент я увидела виновника трагедии, водителя автомобиля: невысокий и весьма полный мужичок лет сорока, в синей рубашке, коротких штанах, которые, казалось, были ему попросту малы, и коричневой жилетке в тоненькую красную полоску, которая смотрелась на нем, как на барабане. Подойдя чуть ближе, на земляную дорогу, полную горок и мелких камешков, мне удалось услышать, что явно ошеломленный мужичок говорил по-польски. Все присутствующие пытались добиться от него хоть одного немецкого-то слова, ибо польского в деревне не понимал никто. В то время как они вели свой спор, я, чрезвычайно взволнованная, тихо навела свой пистолет прямо на него. Знаете, как этот полячок-то оторопел, когда увидел молоденькую девчушку с пистолетом в руках, а? Отбросив в сторону все лишние размышления, я все же решилась на преступление. Помню, как он тут же упал на землю с широко открытыми от ужаса глазами, и тогда все, казалось, впервые увидели меня настоящую, взглянули на меня, и замерли. Их лица вытянулись от удивления, несколько человек тогда еще пальцем на меня указали, да, именно пальцем, как на смердящую, как на прокаженную. Но дело не было завершено, покуда оставалась живой Фредерика - та, по чьей вине погибла мать. Девчонка, чьи глаза были полны ужаса и слез, казалось, вовсе потеряла дар речи. Сидевшая на обочине, она не оказала мне ни малейшего сопротивления, даже когда понимала, что смерть в лице ее собственной сестры сейчас стоит в двух шагах от нее. Она даже не закричала, а лишь вытянула свою детскую ручонку вперед, заслонив лицо, будто это спасло бы ее от пули. Ха, наивная, через мгновение она так же лежала рядом с матерью и полячком. Тишина...С тех пор я полюбила тишину. Сюда бы даже идеально подошло бы слово «гробовая»...гробовая, могильная тишина. И все смотрят лишь на тебя, ты - будто бы центр внимания, мира, вселенной! Минуты, что тянулись вечностью, никто не смел разрушить тишину этих минут. Мне казалось, что оно и не было никого рядом-то, совсем никого, я пребывала в самосознании, одна и в тишине. Ненавижу кучу внимания к одной лишь моей персоне, мне сразу становится тошно и,признаюсь, крайне неловко от этих навязчивых взглядов. Как бы я была бы кому-то должна, обязана платить за внимание, понимаете? Такая ведь выходит штука: руководитель государства не любит взглядов толпы, та, что ведет толпу - ненавидит ее внимание. Так сказать, теневой фюрер: его как бы знают все и видели все, но вроде как не видел и никто. — То есть вы утверждаете, что обязаны платить за внимание людей? — Как бы. Это лишь впечатление такое, что обязана, а обязана или не обязана - одному Всевышнему известно. Может так выйти, что и вовсе не обязана, а может и самой большой должницей обернусь, народу-то. А кто вообще сказал, что можно получить что-то просто так? За все нужно заплатить, так или иначе. — Вот тут позвольте не согласиться, — коммунист прервал ее монолог, который уже несколько минут слушал с крайне недоумевающим лицом — хоть я и не разделяю капиталистических взглядов, я, конечно, вынужден признать, что за все материальное в нашей жизни мы должны заплатить, «так или иначе», как вы выразились, но вот за хорошее отношение никто никогда не платил, это, вроде бы как, от души делается, а не за деньги. Это уже, выходит, финансовые отношения, а не межличностные. — Ну вот никто не платит, а я платила, я много платила тем, кто меня поддерживал. Не как политика, а как человека. После одной чрезвычайно неприятной истории, о которой, думаю, вам знать не следует, по крайней мере сейчас, мне ясно дали понять: лишь средства способны сделать тебя любимым и нужным, все те романтичные истории о безвозмездной любви - фантом, миф, который давно пора развеять. — Но...вы понимаете, что эта купленная «любовь» - лишь иллюзия чувств? — Конечно понимаю, пока у меня были деньги - я имела хотя бы иллюзию, иллюзию того счастья, которое хотела бы иметь. Это было даже весьма неплохо: жить в собственноручно созданном мире, но мир этот рухнул. Теперь я вижу лишь серую реальность, в которой нет места хоть бы и для еще одной иллюзии. — Признаюсь, за всю свою жизнь я впервые слышу подобное мнение о вопросе любви. До вас никто так не пытался убедить меня в том, что за отношения нужно в обязательном порядке платить. Скажу вам, что обычно люди любят просто так, вот абсолютно бесплатно. Как вы посмели выразиться, «безвозмездная любовь»- на самом деле-то реальность. Та искренняя любовь, которой жаждут все, строится именно на поддержке, уважении и взаимопонимании, что в свою очередь делается именно от чистого сердца, и не требует взамен ни копейки. Это что же поучается, замуж вы выходили тоже по расчету, предварительно отдав жениху миллион марок? — Да с чего вы взяли, что я в целом замужем? Думаю, ни один, даже самый жадный или сильный мужчина не захотел бы видеть меня в своем доме, хоть бы я ему и десять миллионов пожаловала бы. Понимаете, характер у меня тяжелый, никто не вынес бы, такое уж обо мне сложилось мнение. Да и потом: я поклялась, что всю свою жизнь посвящу Германии, и я исполню это, во что бы то ни стало. — А как по мне, у вас вполне даже сносный характер. Вы весьма конструктивна в диалоге, всегда слушаете собеседника и готовы рассматривать альтернативу. Просто вы можете быть чересчур жесткой, и это немного отталкивает от вас людей. Гертрауд пребывала в шоке: только что человек, который, по сути, являлся ее потенциальным врагом и победителем, заявил о том, что ее характер «весьма сносный», и что он не потребует с нее денег. Словно забыв о том, что она рассказывала историю, они уже с головой погрузились в размышления, которые никак не походили на допрос, а больше напоминали светскую беседу двух старых друзей. — Должен отметить, госпожа цу Ранцау, что вы весьма вменяема, и даже имеете чрезвычайно интересные соображения. К сожалению, на сегодня нам пора заканчивать, но не переживайте: я остаюсь здесь на все два месяца до финального дня трибунала, так что у вас будет еще предостаточно времени для изложения всей правды. Теперь я должен быть в другом месте, так что завтра так же, в пятом часу, мы продолжим наше с вами общение. Договорились? — последние слова были произнесены Сталиным с легкой улыбкой, отчего Гитлер сильно сконфузилась, однако все же сумела убедительно кивнуть головой. — Вот и чудесно, тогда до завтра. Семенов! Тот самый солдатик, с которым ей уже доводилось видеться, вновь повел ее в ее камеру, где ее уже с огромнейшим нетерпением дожидался Гиммлер, подготовивший, казалось, миллион вопросов, и готовый обрушить их все валом на и без того уставшую Гертрауд. После разговора она стала чувствовать себя абсолютно по-иному, она даже сама не до конца осознавала, как именно. Добравшись, наконец, до камеры, женщина лишь завалилась на матрас, не желая ни видеть, ни слышать своего неугомонного сокамерника, который, казалось, в этот раз понял ее состояние, и тихо задал лишь один вопрос: — Ты в порядке? — Да, все нормально, давай хотя бы один вечер проведем в тишине, хорошо? Я и впрямь очень устала. — Хорошо, думаю, тебе действительно стоит отдохнуть после такого. — Спасибо, Генрих. Действительно, за весь вечер никто из них не проронил ни слова. Один лишь раз Гиммлер спросил ее о еде, но та лишь жестом отказалась. На удивление, он никак не прокомментировал это, а лишь сочувствующе посмотрел на Гертрауд, лежавшую лицом к стене, без каких-либо эмоций или чувств. Часы показывали без пятнадцати полночь в тот момент, когда Генрих решил еще раз попробовать завести диалог с Гертрауд, которая, как ему показалось, не спала, а просто разглядывала наполовину облезшую со стены штукатурку. — Эй, не спишь? — Нет, что ты хотел? — Спросить, ты когда сегодня пошла туда, тебя Рыбков больше не бил? Не из злостного любопытства спрашиваю, я правда переживаю за твое здоровье. — Я не видела Рыбкова, только тот солдат, который ударил еще здесь — очень сухо отреагировала женщина. — Что ты имеешь ввиду? А кто тогда проводил допрос? — Ты сам мне за час до этого декламировал о приезде Сталина, вот он и проводил, а теперь позволь мне все же поспать. — Неужели ты лично с ним общалась? Было страшно? Он тебя не ударял? — Нет, спокойной ночи. Очевидно, у Генриха осталась еще масса вопросов, которые он вынужден был оставить до утра, когда Гитлер, возможно, будет более открытой к диалогу. Сейчас же ему пришлось так же лечь спать, чтобы самому отвлечься от происходящего. Несмотря на дикую усталость и боль во всем теле, Гертрауд не смогла заснуть, рой мыслей в ее голове все жужжал, подобно тысяче пчел. «Что сегодня произошло? Почему тот, кто ненавидел, или, по крайней мере, должен был ненавидеть меня больше всех, не проявил ко мне ни капли агрессии или жестокости, а наоборот, был чрезвычайно добрым и вежливым? Нет, вряд ли он был добрым, не думаю, что именно доброта им двигала в тот момент, говорят, он вовсе не добрый, а жестокий, полагаю, он был просто очень и очень вежливым и порядочным. Но...он же помог мне? Хотя мог поступить так же, как и прочие местные сотрудники, еще и ударил бы меня, когда я упала, но он не допустил этого, и даже действия Рыбкова назвал выходящими за рамки допущенного. Но он жесткий, настойчивый, явно решительный, волевой и сильный, справедливый, честный и...чертовски красивый! Да и харизмы ему не занимать, очень уж умеет расположить к себе. И что удивительно, он был спокоен, слишком спокоен. Очевидно, он же победитель, а я ныне - лишь недобитая пораженная преступница, которая ему не в состоянии сделать ровным счетом ничего. А вдруг он хотел этим жестом выразить что-то вроде сочувствия или чего-то еще? Вздор! Думаю, он только и ждет судного дня, когда же его сон о том, как меня на эшафот ведут, обернется реальностью. Теперь же назначает он мне встречи каждый день, и...неужто ему и взаправду интересна моя история, история преступления? Так ли он хочет знать всю подноготную? Для чего ему это так необходимо? Вынести против меня новые обвинения, или же наоборот, хоть как-то оправдать и смягчить наказание? Эх-х, черт с ним, все же я смогу узнать что-нибудь завтра, сейчас же время хоть часок поспать.»