Подноготная преступления

Последующие двадцать дней она провела на даче, Иосиф выздоровел, и всей семьей они отдыхали и наслаждались этими днями. Двадцать второго декабря Бисмарк уехала в Берлин, чтобы встретить там Рождество, но уже двадцать седьмого планировала вернуться в Москву, ведь этот Новый год она планировала провести вместе с этой, уже ставшей ей почти родной советской семьей. Но у Иосифа тоже были планы. Он понял, что невероятно сильно любит Гертрауд, и посчитал, что наученный опытом двух неудачных браков, с ней он сможет построить третий, но такой, что все будут счастливы.   Двадцать седьмого вечером они решили прогуляться по вечернему городу. Всю дорогу он старался поддерживать диалог, часто шутил и рассказывал разные интересные истории, что немного удивило Бисмарк: давно он не был настолько веселым и разговорчивым. Хотя, подобное его поведение очень радовало немку, ей это нравилось. Яркая ярмарка в центре города, музыка и огни катка – все это вызывало детский восторг у Гертрауд, и ей никто не запрещал выражать эмоции. Сейчас она не была «человеком из крови и железа», она была живой и настоящей, без масок и «американской» улыбки – она смеялась, потому что хотела этого, и улыбалась искренне, не потому, что должна была, а потому, что ей было хорошо. Подойдя к катку, дети тут же захотели покататься под добрую советскую музыку, и уже через пять минут они весело рассекали пространство на коньках. — Гертруда, а ты не хочешь? — с улыбкой сказал Иосиф, явно готовый прокатиться с ней. — Да нет, Джо, я же как корова на льду – у меня ноги разъезжаются, да и потом: я как в Берлин съездила – у меня колено защемило, так что если хочешь – катайся один. — немного виновато сказала она, ей не хотелось его расстраивать. — Знаешь, Бисмарк, чего я действительно хочу – так это быть с тобой всегда. Надоела эта формальность и какая-то скрытность, я хочу, чтобы весь мир знал, что мы вместе! — А разве об этом еще не всем известно? — усмехнулась немка. — Да, пусть об этом за спиной говорят в Европарламенте, но это же все еще лишь пустые сплетни французов с американцами! — В особенности американцы! Джо, они обвиняют тебя в германофильстве... — Германофильство – что это такое! Разве не они говорят о равноправии и толерантности? — Да, но у нас же односторонняя толерантность, — Бисмарк прищурила глаза и улыбнулась. — Западу можно, а вам – нет. Двойные стандарты, знаешь ли! А германофильство – так не новое же обвинение, насколько я знаю, в этом тебя еще с войны упрекали. — Ну так и черт бы с ними, пусть дальше упрекают, в чем хотят пускай упрекают, это не имеет значения. — Пускай упрекают, главное, что нам-то здесь так хорошо... — Гертрауд по-доброму улыбнулась, взяла его за руку и стала смотреть на катавшихся детей. Сейчас она была особенно спокойна, ей казалось, что вот он, тот период ее жизни, когда все страсти и мучения остались в прошлом, и наступило лишь состояние непоколебимого блаженства, такого, которое никто не способен нарушить. — Помнишь, как мы были счастливы в «Ленинграде», ты помнишь, Джозеф, помнишь? — казалось, сейчас она пребывала в высшей степени восхищения и восторга, и каждое слово произносила со своим характерным немецким предыханием, так, словно боялась спугнуть это чувство защищенности и удовлетворенности жизнью. — Конечно, Бисмарк, и я хочу, чтобы так было всегда. Гертруда, готова ли ты стать моей? Навсегда?   Несколько мнгновений немка простояла молча. Она была несколько ошеломлена подобным вопросом, однако решила уточнить, правильно ли она поняла суть вопроса Иосифа. — Это прозвучало как предложение выйти за тебя замуж... — все еще недоумевающе уточнила она. — Ты права, — хитро улыбнувшись, заметил Иосиф, — так согласна ли ты? — Ты говоришь об этом серьезно? — Гертрауд будто бы злилась, по крайней мере, так могло показаться. Она никак не ожидала такого, более того, она даже предположить не могла подобного предложения со стороны генсека.   «С каких пор я стала его кандидаткой в жены? Серьезен ли он, или лишь играет с моим сердцем?» — Абсолютно. Ты... отказываешься? — Иосиф резко перестал улыбаться, а стал серьезным и даже немного печальным. — Nein... ich bin so froh, Josef, du kannst dir mein Glück jetzt nicht vorstellen! [Нет... я так рада, Иосиф, ты не можешь себе представить моего счастья сейчас!] — с этими словами Бисмарк, переполненная счастьем, кинулась в его объятия. От радости она даже перешла на немецкий язык, казалось, позабыв о том, что здесь его не понимают. Но Сталину не надо было понимать язык, эмоции говорили громче слов. В этот момент она впервые за долгое время показала свои настоящие эмоции, не скрывая их и не маскируя абсолютно ничем. Спустя пару минут, очевидно, опмнившись, она снова перешла на русский, но все еще продолжала временами вставлять в свою речь иностранные слова. — Я невероятно счастлива слышать это от тебя, и да, я не имею права отказаться. Теперь это будет подтверждено официально, протоколом, да? —  Конечно, все официально! — теперь и он радовался и смеялся вместе с ней. — А как мы решим вопрос гражданства? Мы же граждане разных стран... — Полагаю, сделать тебя гражданкой Союза не составит никакого труда. Подашь бумаги и получишь советский паспорт – вот тебе и решение. — За свою жизнь я лишь единожды получала гражданство другой страны – Америки. Правда, тогда мне написали в паспорте имя Дженнифер, вот с тех пор я и есть капрал Дженни в Штатах. Серьезно, так меня и называли, «Капрал Дженнифер Бисмарк». Хотя, мне нравится это имя, так что я вовсе не против. — Что за американщина! Капрал Дженни, здесь ты будешь тем, кем ты есть – без усложнений. Быстро решим все вопросы, и дело сделано!   Они вновь были счастливы. Но длилось оно недолго: с началом бюрократических проблем Гертрауд была занята только лишь сбором документов, а впоследствии она и вовсе провела две недели в консульстве. Она была возмущена тем, что ее заставляли отказаться от немецкого гражданства, дабы получить советское. Иосиф долго не мог понять, что же его «кандидатка в жены» (сама Бисмарк так себя называла) так долго делает в консульстве, а когда узнал, в чем причина ее недовольства, долго смеялся, после чего написал резолюцию об оставлении ей ее немецкого гражданства. Теперь он звал ее «гражданкой двух союзов: Советского и Европейского».   В один вечер, когда они беседовали обо всяких пустяках, Иосиф вдруг решил поговорить о детях. — Дети? Да, они очень славные, такие умные и порядочные! — улыбнулась Бисмарк, продолжая листать ленты соцсетей. — Я имел ввиду другое. Я хотел бы поговорить о нашем ребенке, о том, который соединил бы нашу интернациональную семью. — Ох, Иосиф, право слова, у тебя уже есть двое детей, причем очень хороших детей, к чему же тебе еще один? — иронично произнесла немка. — Только представь себе, сколько это геморроя – маленький ребенок!  А как финансовую сторону представишь – так и вовсе дурно делается! Послушай, нам это ни к чему. Сам посуди: ребенок – это даже не собака, это большая, я бы даже сказала, огромнейшая ответственность. Да и потом, это же столько страданий! — Ответственность, ответственность... думаешь, я не понимаю? Ты права, у меня таких двое, так что я в высшей степени осознаю всю эту ответственность! — Иосиф злился. Злился на то, что Гертрауд не соглашалась с ним в таком, казалось ему, очевиднейшем вопросе. — Но неужели тебе так сложно принять это для нашего общего блага? — Сложно. — Ну, все с вами ясно... — Что ясно? Нет, позволь же, что тебе ясно? Лично мне неясно, по какому праву ты сейчас ущемляешь мои интересы, права и свободу? — Гертрауд переходила на более высокий тон, что отнюдь не было для нее характерно. — О да! «Иосиф Сталин ущемляет права и свободу экс-канцлера Германии» — неплохой заголовок для CNN, правда? — Да господи, Иосиф, что ты, как помешался! При чем здесь CNN? — А, я ошибся? Кому ты там интервью давеча раздавала? По-моему, им бы это понравилось: самый большой западный дезинформатор, как ни как! — Какое мне до них дело? Ganz egal [наплевать]. Но объясни, зачем нам это нужно: третий ребенок? Что за прихоть? — последнее слово Бисмарк выпалила, даже не взвесив значения. Но ярая грузинская гордость Иосифа брала свое.  На мнгновение его глаза блеснули ненавистью, и теперь он смотрел на Гертрауд с презрением и пренебрежением ей, так же, как он смотрел на Надежду в последние дни ее жизни. — Прихоть? Конечно... Мне ли говорить о прихотях, буржуйка, герцогиня великая, а? Ты только и умеешь использовать людей, нет для тебя, как и для всей твоей дряной нации, как и для всего этого чертового западного мирка, ничего святого и важного, только... да, конечно, святая святых каждого западного аристократишки – банкноты номиналом покрупнее! Немцы, как я их терпеть не могу, хуже немца только еврей! Империалисты, да и только. Старые нацисты, уничтожающие людей из-за их национальности – унтерменши! — Ты сейчас говоришь, как еще больший нацист... только что ты оскорбил меня и мою нацию. Это так низко, Иосиф. Я знаю, что такое нацизм – низшая и унизительнейшая из всех идеологий. Сродни сионизму и... сталинизму. — Гертрауд говорило холодно, тихо и размеренно, в точности как Отто фон Бисмарк. — Что за вождизм, товарищ Сталин? Что за стремление контролировать всех? Да, я сама была неизлечимо больна вождизмом, так что я не осуждаю, а лишь интересуюсь. Какое громкое слово – «вождизм», не так ли? А что касаемо унтерменшей – так это да: нацисты – унтерменши, недолюди. Но если ты ведешь себя, как нацист – значит, себя называешь унтерменшем. Что за речи? Не Троцкого ли вспомнил, Джугашвили? — Так для тебя мы одинаковы... этот «иудушка Троцкий»! Империалистка! — чуть ли не выкрикнув последнее слово, Иосиф ударил Гертрауд по плечу, отчего та закашлялась и согнулась, сжав другой рукой плечо.   «Ну и деспот!»   За этим ударом должен был последовать следующий, но Бисмарк – не Аллилуева, она солдат, солдат и ефрейтор с огромным опытом за спиной, так что она использовала один из «натовских» приемов, при применении которого гипотетический противник терял сознание от завершающего удара, но до этого следовал захват, не позволяющий ему ударить ни с одной позиции. Иосиф не успел одуматься, когда понял, что немка уже так извернулась и схватила его руки, что он, бывший сильнее нее раза в два, не мог вырваться из мертвой бисмарковской хватки. Следующий удар – завершающий. Бисмарк стояла в боевой стойке, она была готова ударить в любой момент. В ее голубых глазах пылало пламя ненависти, но на ее лице не дрогнул ни один нерв – она была спокойна и хладнокровна. Но внутри нее горел пожар разочарования и тупой ненависти и ярости, который она никогда не выплескивала, всегда продолжая быть невозмутимой. — Знаешь, хороший прием, никак не получался. Его используют все западные инструкторы. Вот, получился наконец-то...— женщина ехидно улыбнулась. — Следующий удар отрубает? — Genau, именно так. — она перестала улыбаться, а напротив, сделалась очень серьезной или даже суровой. — Я знаю, что ты очень хороший, гуманный и добрый, но порой ты бываешь таким невыносимым, Иосиф... — отпустив хватку, она молча направилась к двери. — Эй, Бисмарк! — последнее слово особенно отозвалось в его душе, словно лезвием пройдясь по ней. — Я тебе не «эй»... — холодно повторив последние слова, сказанные ему Аллилуевой, она окончательно ушла.   Опустившись в кресло, Иосиф погрузился в свои мысли, не замечая никого и ничего. Он испугался собственных слов.   «Все идет по сценарию Нади, только намного, намного раньше. Но что такого было в моем вопросе? Не попросил же я у нее дом новый купить? Хотя, с домом бы ей было проще. Допустим, с немцами я и впрямь перегнул, но что с моим вопросом? А если она теперь и вовсе уедет в Германию? Плохой из меня муж, что уж тут сказать... »   Тем временем на выходе из Кремля Гертрауд окликнула женщина, заставив ее обернуться. Это была невысокая женщина с уложенными темными волосами, симпатично одетая и имевшая весьма приятный голос. — Постойте, госпожа Бисмарк!   Она остановилась, позволив женщине догнать себя, после чего они вместе вышли из ворот. — Простите, я, конечно, лезу не в свое дело, но вы так не расстраивайтесь из-за товарища Сталина, он может вспылить, но он не оставит вас, поверьте мне. Вы у меня не первая «жена вождя народов», так что все будет хорошо! — она говорила очень просто и даже немного весело, так что Гертрауд не хотела отгонять ее. — Позвольте, милая фрау, вы кто? — Полина Жемчужина, я жена товарища Молотова, думаю, вы его знаете. — Полина улыбнулась и поправила выпавшую прядь. — Да, я очень хорошо его знаю. Мне очень приятно, Полина! Но откуда в вас такая уверенность, что все это будет иметь благополучный исход? — Я знаю. Я была подругой Надежды Сергеевной, так что нередко мне приходилось наблюдать их скандалы. Все закончится, Гертруда... Эдуардовна? Правильно? — Да, можете называть меня так. Послушайте, Полина, а вы могли бы мне рассказать историю смерти Аллилуевой? Что произошло в тот вечер? — Хорошо, но лишь не говорите никому (в особенности Иосифу Виссарионовичу!), что это я вам рассказала. Мы никогда не поднимаем эту тему. — Хорошо.   Жемчужина посмотрела по сторонам и свернула с Никольской в Третьяковский проезд, туда, где было меньше людей и, собственно, посторонних слушателей истории. — Вообще это началось уже очень давно: скандалы и ссоры стали нормой последних пяти лет. Но в тот день, это был праздник Октября, для Нади наступил переломный момент. Каждый год на этот праздник вся верхушка собирается в нашей квартире, и в этот раз Надя была очень красива: черное кружевное платье, украшенное розами, и живой цветок в волосах... она знала, что сегодня покончит с собой, даже свой «Вальтер» взяла, который, к слову, ей ее брат Павел из Германии привез. На нее все обращали внимание, и Сталина это злило. Она в целом сильно раздражала его в тот вечер, и тогда он и крикнул ей: «Эй, ты, пей!». Для него – безобидная фраза, ставшая для Нади решающей. Ответив ему «Я тебе не «эй»!», она выбежала из квартиры, а я пошла за ней. Несколько часов мы ходили вокруг Кремля, она была в истерике. Потом она ушла домой, сказав, что очень устала и хочет спать. Я довела ее, и ушла обратно. Наутро мне сообщили о ее смерти. Вот и все. — То есть, по сути, вы стали последней, кто видел Аллилуеву живой? — Выходит, что да. — Полина говорила спокойно, но с явным сожалением и грустью в голосе. — Она была очень хорошей, просто слишком сдержанной и терпеливой. — Но Иосиф, он же тоже сдержанный и терпеливый? — Вы правы, но Надя была для него исключением. На ней он вымещал все, что накопилось за дни работы. Козел отпущения, так сказать. — А была еще одна девушка, еще до войны, я забыла ее имя... Катарина? Ее вы знали? — Да, Гертруда Эдуардовна, была и такая. Екатерина Сванидзе, но я ее не знала. Это было еще в Тбилиси и в Баку, а я там не была, но мне известно, что это были лучшие отношения. Эта грузинка была такой домашней и любящей, что наш вождь был просто счастлив с ней. Но она умерла, то ли от чахотки, то ли от тифа, кто как говорит. Давно это было... — Жемчужина держала Гертрауд под руку так, будто они были старыми подругами. — Как думаете, а я смогла бы стать такой же? Или я слишком... «свободная»? — Вы сможете. Я вижу в вас хорошего человека. — Но я ничего кроме политики и военщины не знаю, совсем! Я ем еду из ресторанов, могу одеваться в брендовые вещи и имею недвижимость по всему миру – но ему это неинтересно. — Полагаю, он все равно вас принимает. Просто у вас разный менталитет, кто бы что не говорил. Вы демократичный европеец, он – консервативный кавказец, но думаю, что это никак вам не помешает. Противоположности притягиваются, и это правда. — Полина была так спокойна и добра, что Гертрауд тоже начинала успокаиваться. Вместе они дошли до Котельнической, где и распрощались. Бисмарк даже получила приглашение на обед от Жемчужиной, на который «обязательно явится в указанный день».   Поднявшись наверх в уже купленную ей квартиру в «сталинке», Гертрауд завалилась на кровать, открыла ноутбук и стала смотреть разные забавные видео, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей.   Звонок в дверь.   «Verdammt [проклятие], идите спать, господа!»   Бисмарк неохотно отложила ноутбук, встала с кровати и медленно направилась к двери. Ей не хотелось ни с кем разговаривать, нужно было лишь разобраться в самой себе. — Гертрауд Аделхайт фон Бисмарк! Открой мне, пожалуйста, дверь! — такой знакомый и суровый голос прозвучал из-за двери, отчего она прижалась спиной к двери, не желая его впускать. Последовал удар кулаком в дверь, отчего немка не на шутку испугалась.   «Да он не в себе... а если у него винтовка? Это же международный скандал выйдет! Он застрелит меня.» — Гертруда, прошу, — так настойчиво продолжал Иосиф, с каждым упоминанием ее имени ударяя по двери. — Давай не будем больше ругаться, а? Взрослые люди, должны находить общий язык. Открой же, Гертруда!   «Мне страшно находиться рядом с этим человеком. Я боюсь его... я должна обороняться!»   Испуганная Бисмарк метнулась на кухню и схватила самый большой нож, дабы в случае чего быть способной отражать гипотетическое нападение. Вернувшись на свое место, она приняла полностью боевую стойку. — Что ты хочешь? — Открой дверь! — Иосиф с криком ударил по двери.   «Психопат!»   И все же, медленно подойдя к двери, немка открыла ее и быстро вернулась в занимаемую позицию. В одной руке Иосиф держал свою фуражку, а в другой – красную коробку конфет «Москва». Увидев ее, он был крайне удивлен. — Что за оборонительная стойка? — Я просто немного испугалась, а лучшая защита – нападение... — ее голос дрожал от неимоверного страха, испытываемого ей в тот момент. — Чего ты боялась? — озабоченно наклонился он к ней. — Тебя.   Иосиф сделал шаг назад. Он был ошеломлен этим откровением. — Сильно испугалась? — Угу... — промычала Гертрауд и опустила взгляд. Ей самой было жутко неловко от собственного положения. Бросив в сторону нож, она подошла к нему ближе, встала на носочки и обняла его. Чувство страха все еще не покидало ее, но и чувство безопасности зарождалось в ее душе. Сталин так же положил ей голову на плечо и рукой притянул к себе. Это было примирение. — Я не хотел пугать тебя, я хотел лишь объясниться.   Он отдал ей коробку, на что получил радостный взгляд немки. — И про немцев я сказал в порыве злости, я вовсе не такого о вас мнения. Немцы – они ж хорошие. — слегка улыбнулся он. — Да и я про Троцкого тоже сгоряча сказала, вы не стоите с ним в одном ряду.   Они рассмеялись. Больше не было желания мстить друг другу, нужно было лишь объяснение. — Иосиф, позволь мне открыть тебе одну вещь, которая разъяснит тебе все мои высказывания. Я не говорила об этом никогда, теперь же, видимо, пришло время. Во время войны я частенько бывала на оккупированных землях и на европейских передовых. В одну из таких поездок (это было в сороковом году) часть травы в поле загорелась. Я была отрезана и пыталась перепрыгнуть огненное кольцо, но не рассчитала силу прыжка и упала на эту траву. Мало того, что я получила ожоги на левой ноге и боку, так еще и сломала нижние позвонки. Помню, как я тогда обмахивалась фуражкой, пока ждала военных медиков. Рядом со мной, «великим фюрером», были простые солдаты, искренне желавшие помочь мне и поддержать меня. О, я была так им благодарна! Уже в Берлине была проведена операция. Тогда врачи сказали, что им удалось так срастить эти позвонки, что в будущем это не помешает мне ходить, бегать и даже воевать, но из-за полученных травм я никогда не смогу иметь детей. И меня это не беспокоило, главное, что я могла ходить и воевать. И по сей день меня это не волновало, пока... ты не спросил. Ожоги тоже до сих пор остались, как память о той войне.   Иосиф слушал ее рассказ очень внимательно. — Полагаю, я был не прав, что даже не выслушал тебя. Я не хотел обижать тебя, прошу, не злись. — Ничего, — по-доброму улыбнулась Ферхайт, — я вовсе не злюсь. — Знаешь, у меня тоже есть похожая история, только произошла она задолго до войны. Еще в шесть лет я бегал по улице, когда попал под телегу, после чего у меня начались проблемы с левой рукой. Мне говорили, что из-за этого я на всю жизнь останусь слабаком, ведь меня даже в армию не взяли. Но это не останавливало меня. Я стал тренироваться и научился стрелять и воевать в целом. Да, это было чертовски тяжело и больно, но я должен был это сделать, из принципа должен был. И я смог. — А я думала, что про руку – это все западные сплетни, эту тему так муссировали в Штатах! — Значит, и там знают... ну и черт с ними! Зато теперь мы объяснились и знаем все. Это главное, Бисмарк. — Ты прав.   Все было выяснено и разрешено.