Подноготная преступления

Дни, наполненые бумагами, проектами и счетами, которые Гертрауд-Дженнифер проводила в своей злочастной вашингтонской квартире, убивали в ней все живое. Поначалу она страдала, томилась тяжелыми мыслями и воспоминаниями, теперь она не чувствовала ничего. Совсем. Бисмарк ощущала себя лишь тупой машиной, что работает идеально, в строгом соответствии с планом, который она должна была выполнить. Каждый день она проводила в изнуряющих диалогах со строителями, которые уже пол года как не могут отремонтировать одну, хоть и большую, квартиру, что чрезвычайно ее злило. Она ненавидела квартиру и ремонт и желала как можно быстрее покончить с этим делом и забыть о нем, но каждое утро, вновь начинавшееся со звонка подрядчика, словно молотом ударяло ей по голове, вновь напоминая обо всем этом ремонтном моционе.   «Господи, однажды моя голова просто расколется от этих мыслей!» — каждый вечер думала Гертрауд, перед тем как окончательно провалиться в сон ровно до следующего звонка подрядчика. Часто она ложилась в третьем, а то и в четвертом часу утра, и уже в шестом снова поднималась и продолжала работу.   «Этот чертов переезд убивает меня. Хотя, он убивает лишь мой мозг, мой орган контроля и прагматики, этот орган не делает меня живой или мертвой – он лишь делает меня стратегом или идиоткой. Все остальное я давно сожгла и похоронила собственноручно, здесь нет других виновных.»   Этой ночью, второго декабря уже уходящего двадцать первого года, несмотря на всю усталость, женщина не могла уснуть. Но в этот момент ее не беспокоили ремонт и переезд, казалось, она и вовсе забыла о них. Ее мысли были заняты Иосифом, тем, кого она бросила и предала, как она считала, выбрав американскую квартиру.   «Как же я ненавижу эту жизнь...» — с этой мыслью она встала с кровати и безо всякой цели отправилась на кухню. Гертрауд была словно в аффекте, она понятия не имела, что произойдет в следующую минуту: может, она попьет воды и уснет, а может возьмет нож и зарежет кого-то, или даже себя – она не понимала, что хочет сделать. Зайдя в комнату, она лишь рассеяно оглянулась по сторонам, и, заметив на столе бокал, все так же бессмысленно направилась к нему. Он был пустой, но ее это не смутило. Взяв бокал в руку, она подошла к окну, после чего резко сжала ее, заставив его разлететься на мелкие кусочки. Часть осколков впилась в ее ладонь, оставив на ней довольно глубокие порезы, из которых сочилась кровь. Смотря на свою окровавленную руку, Гертрауд опустилась на пол. Резко выдернув самый крупный осколок, Бисмарк дернулась от пронзившей все ее тело боли и заплакала. Она не понимала, что ей доставляло больше мук: физическая боль или душевная, ведь первой она старалась перекрыть вторую. Постепенно вытаскивая все остальные кусочки разбитого бокала, она не думала ни о чем, ей больше не о чем было мыслить.   «Человек из крови и железа, так ведь? Где же ты, Гертрауд фон Бисмарк, а?»   Забинтовав руку, она вновь отправилась в спальню, где буквально таки упала на кровать и провалилась в сон.   Звонок.   Бисмарк открыла глаза и уставилась в белый потолок. В руке все еще пульсировала боль от полученной травмы, а в голове раздавался тупой звон. Машинально взяв в здоровую руку телефон, она даже не посмотрела на имя звонящего, она твердо знала: подрядчик. — Good morning, what question are you on? — на чистом английском поинтересовалась она у подрядчика, по какому вопросу он ей звонил на этот раз. — Доброе утро, фрау Бисмарк. — человек на том конце провода явно не был подрядчиком, да и американцем в целом, что сильно удивило Гертрауд, заставив ее окончательно проснуться. — Простите, если я отвлекаю вас от вашего ремонта и если это не ваша проблема, но нам нужна ваша помощь. Вы можете прямо сейчас приехать в Москву? — Василий? Что произошло? — тон сталинского сына Василия чрезвычайно напугал ее. — Где ваш отец? Почему он вам не поможет? — Потому что помощь нужна ему.   Услышав эти слова, Гертрауж остолбенела. Все самые ужасные мысли пронеслись в ее голове, но она все же смогла заставить себя продолжить диалог. — Что-то серьезное? — дрожащим голосом произнесла она. — Я не знаю. Врачи приходили, но они бесполезны, — парень говорил сухо и жестко, — они лишь навыписывали кучу таблеток, которые совсем не помогают. Я думаю, им все равно. Даже если отец умрет – им будет наплевать, потому что они безмозглые бюрократы. Мне кажется, я ненавижу их. Вы приедете?   Гертрауд была напугана. По-настоящему. От страха она не могла вымолвить ни слова, но все же дала утвердительный ответ. Немедленно купив билеты на самолет до Варшавы, она кинулась к выходу, даже ничего с собой не взяв. Теперь ее целью было одно: успеть доехать до Москвы.   Прошло двое мучительных суток до того момента, как Бисмарк оказалась в Москве. В сообщении от Василия она прочитала следующее:   «Приезжайте на Ближнюю дачу. Ул. Староволынская 6, мы вас ждем»   «Староволынская 6...неужто там все и решится? Нет, не будет так!»   Доехав до дачи, Гертрауд восхитилась красотой этого места: большой зеленый дом за высоким забором напоминал «какую-то русскую крепость». В Подмосковье зимы начинаются рано, так что снег вокруг дома уже давно лежал, да и к тому же, явно намечалась метель, которая заставила Гертрауд побыстрее зайти внутрь. Внутри было темно, лишь в одной комнате тускло горела какая-то лампа. Там, за большим деревянным столом, сидели Василий и Светлана, уныло перекатывая по поверхности здоровое красное яблоко.                                                   Увидев немку, девочка чуть приободрилась, а вот Василий продолжал сидеть с тем же суровым выражением лица. Он явно не был рад ее прибытию, для него она была предательницей. Но она могла хоть чем-то помочь, за этим он и пригласил ее в Москву. — Добрый вечер, спасибо, что приехали. — парень перевел взгляд на ее руку. — Что с рукой? — Ничего страшного, поранилась. — быстро произнесла Гертрауд, — Лучше скажите, что с Иосифом? Почему врачи не дают конкретных ответов? — Потому что они ничего не знают. Они не видят признаков заболевания, хотя они лежат на поверхности: высокая температура и кашель – разве это не признаки? Они приходят всей клиникой, пару часов говорят ни о чем и уходят, никак нам не помогая. Отец сказал, что расстреляет их, как только будет в состоянии это сделать. Хуже всего то, что мы не знаем даже диагноза, но это не ковид. У нас в стране его нет. — А сейчас? Сейчас как он себя чувствует? — Бисмарк была растеряна, она боялась даже думать о худшем исходе. — За эти два дня стало хуже. Мы не знаем, что будет завтра. Но тот факт, что вы приехали, значительно облегчает нам жизнь, по крайней мере, мы не одни. Спасибо.   Слезы наворачивались на глаза Гертрауд, но она умело не подавала виду, так же, как и всегда. Мысли о том, что во всем произошедшем, начиная со смерти Аллилуевой и заканчивая этой болезнью, виновата именно она, больше не давали ей жить. Она ненавидела жизнь и сама мечтала застрелиться. Но она твердо решила, что до конца жизни Сталина она пробудет здесь, и лишь потом сведет счеты с жизнью в Фридрихсру, в мавзолее Бисмарка, с запиской о просьбе похоронить ее там же, в семейном склепе ее родителей, братьев и сестры, в который во время своего правления Германией она вложила огромнейшие средства. — Могу ли я сходить к нему? — Конечно, вверх по лестнице и вторая слева дверь. — сказал Василий и перекатил яблоко на другой конец стола, где его поймала сестра. — Спасибо... я пойду. — Гертрауд направилась к темной лестнице. Она не собиралась включать свет, ей казалось, что даже маленькая лампочка способна ослепить ее, настолько она привыкла к темноте за эти несколько часов дороги.   «Прости, Иосиф! Из-за меня ты, наверное, сейчас сильно мучаешься, я не хотела, чтобы ты страдал, я не думала о последствиях. Я не привыкла об этом думать. Надеюсь, ты сможешь простить меня. Хоть бы и на небесах, прости меня. Если сможешь...»   Дойдя до нужной двери, она сначала постучала, но, не получив ответа, просто открыла ее. В небольшой комнате, где горела одна маленькая лампочка, Гертрауд увидела Иосифа. Она не знала, спит ли он или же мертв, но ей так не хотелось верить в последнее. Для нее он был не просто предметом симпатии и страсти, она смотрела на него, как на более мудрого отца и наставника, а не как на любовника. Она видела его намного выше развратной любви, выше того, как неверный мужчина в тайне от жены после работы любит проститутку, выше того же мужчины, который говорит своей жене, что любит лишь ее, параллельно встречаясь еще с парой девушек, нет! Это было то, как отец любит дочь, как солдат любит родину, а брат – сестру. Они оба были уже взрослыми и опытными людьми, не искавшими каких-то страстей. Счастье и покой – вот то, что искали обе стороны. Она знала пылкий сталинский характер, закалявшийся в тяжелейших условиях, как в конце он ненавидел Надежду, и как однажды поспорив с Гертрауд, забывшись в гневе, он ударил ее по руке, но она была умнее и дипломатичнее той же Аллилуевой. От своего отца, «железного канцлера» Отто фон Бисмарка, она унаследовала многое: и тот же непримиримый юнкерский дух и эксцентричность, где-то жестокость и властность, став вторым «человеком из крови, огня и железа», но так же она переняла дальновидность, прагматичность и искусство тонкой дипломатии, всегда приводившей к победам. Бисмарк никогда не поднимала скандалов и не кричала, она говорила тихо и размеренно, чем приводила людей в ужас еще больше: тихий и ледяной голос звучал страшнее крика. Она не была красавицей, за ней не бегали парни всех районов, но ей это и не нужно было, ведь от великого немецкого вождя-отца ей так же досталась та дьявольская харизма, подчиняющая любого. Она была лидером, и она привыкла контролировать все и всех, ей доставляло немалое удовольствие вершить чьи-то судьбы, причем зачастую весьма ультимативно. До тридцать третьего года Гертрауд знала, что она лучшая и что нет никого, обладающего той же властью, дарованой Ферхайт ее арийским происхождением, что и она сама, пока... не встретила Иосифа Сталина. Она увидела того, кто был равен ей, или даже сильнее нее. Она встретила такого же лидера, который не собирался ей подчиняться. Это был тот человек, который мог легко подчинить ее, если бы только захотел это сделать. Она сама была бы непротив подчиниться ему. Они казались настолько разными, но в то же время были так похожи: лидеры со стальным характером, сложной историей и тоталитарной формой правления. И вот теперь Бисмарк, никогда ни о ком не думавшая, впервые осознала последствия своих эгоистичных решений: из-за ее прихоти поехать делать ремонт ее любимый человек теперь страдал или же и вовсе умер. — Я не перенесу смерти. Нет, нет! Прошу, Иосиф, посмотри на меня, открой глаза, прошу! Я никогда не желала твоих страданий, никогда! Да, я эгоистка, ливерная колбаса, самовлюбленная выскочка – под каждым словом подпишусь, только останься со мной... — она говорила очень тихо, изредка коротко всхлипывая. Она больше не могла сдерживать эмоции. Она надеялась, что он услышит ее, а что будет дальше – ее не волновало. — Я же... умру без тебя, я не представляю себе такой жизни, потому что это будет не жизнь, а ад на земле. Прошу, посмотри на меня... посмотри так же, как на трибунале, тем же властным взглядом, от которого я не смогу оторваться, можешь подчинить меня себе, все, что захочешь делай, лишь оставайся со мной...   Проходившие мимо дети на секунду остановились и замерли, вслушиваясь в слова немки. В тот момент Василий понял: ей не все равно, и простил ее. Света тихо толкнула его и шепотом спросила: — Вась, а может... — Нет, оставь ее, ей и впрямь сейчас тяжело. Пойдем спать.   Они ушли, а Бисмарк даже и не заметила их прихода. Она стояла на коленях перед кроватью, держа его за руку и умоляя остаться с ней и простить ее. Очевидно, ее пламенный монолог разбудил его и, резко открыв глаза, он с недоумением посмотрел на нее. — Бисмарк? Что происходит? У тебя что-то случилось? — Джозеф, ты живой! — она не могла в это поверить. — А на что ты рассчитывала? Или это кто тебе свой сон рассказал, а? Мне это напомнило один наш фильм, «Любовь и голуби», ты смотрела его? — Нет... я не знаю такого... — Посмотри, поймешь, о чем я. — он говорил это с доброй улыбкой, казалось, он вовсе не злился на нее. — Конечно, конечно посмотрю! Как ты себя чувствуешь? Это мне куда важнее! — Если бы не врачи – было бы куда лучше. В целом довольно неплохо, особенно сейчас, когда ты приехала. — Прости меня! Я должна была приехать еще в октябре, а не выбирать эту чертову квартиру! Я ошиблась... опять. Это все так... ты просто не знаешь... — она не могла сформулировать то, что хотела сказать. Радость, смешанная с раскаянием, не давали ей этого сделать. Иосиф крепче сжал ее руку, замотанную бинтом еще двое суток назад, и сказал: — Я все знаю, Гертруда. И то, что ты вернешься, я тоже знал. Я слишком хорошо понял твою натуру, чтобы сомневаться в тебе. За это я тебя и благодарю. А что с рукой? — говоря это, генсек смотрел на нее тем самым взглядом: уставшим, но с играющим лучиком доброты и надежды, ведь вся эта грубость и авторитарность была лишь для подчиненных и других политиков, для всех, кроме дорогих ему людей. — Ничего страшного, поранилась, еще два дня назад. — Так надо этот бинт поменять, старый уже. Сходи на кухню и поищи там. — Да ладно, завтра, сейчас я не хочу уходить. Я так счастлива, что все в порядке, Иосиф! Ты не представляешь себе, насколько, ты не в силах представить моих переживаний! — Что же ты так расстроилась? Так сильно, что аж ремонт свой бросила и из Америки приехала. Кстати, как твой ремонт? — Не напоминай мне о нем! У меня при слове «ремонт» уже то глаз задергается, то нерв защимит, а голова-то и вовсе постоянно болит! — они вместе рассмеялись с ее описания «ремонтного моциона», после чего еще долго разговаривали ни о чем, пока, после некоторой паузы, Иосиф не задал вопрос: — Бисмарк, а тебе известно, как погиб Яков?   Гертрауд остолбенела. Эта тема никогда не поднималась, так что вопрос застал ее врасплох. — Да... хорошо известно. А что? — Можешь рассказать?   «Черт, зачем? Ты хочешь узнать, что ливерная колбаса, не раз предавшая тебя, убила твоего сына?» — Ты... уверен, что хочешь знать правду? Она тебе не понравится. — Говори. Я хочу знать это.   Вздохнув, Бисмарк начала рассказ: — Как только его взяли в плен, я тут же об этом узнала. Мне сообщили, в какой лагерь его направили, и я сразу же отправила запрос в твою администрацию с предложением обменять его на Паулюса, который был тобой отвергнут. Разозлившись, я решила убить его. Но не отдать приказ из Берлина, а... лично расстрелять его. Я приехала в лагерь, где были и другие члены верхушки, и мы долго... забавлялись с ним: стреляли из автоматов под ноги и в стену, пытались что-то узнать, но он молчал. Тогда мы придумывали что-то новое, и так несколько часов. В конце концов нам это надоело, и когда на мое последнее предложение рассказать о планах Союза в обмен на гарантию сохранения жизни я получила твердый отказ, я спросила его по-русски: «Почему ты не хочешь сдаться? Ты будешь жить и очень хорошо жить, могу расписку дать», на что он ответил: «Знайте, дряные немецкие скоты, что родину и честь на колбасу с пивом не меняю!». Это обращение вывело меня из себя, и я выстрелила ему в голову, чтобы заткнуть. Вот и все... Он был героем, Иосиф, и умер, как герой. А я потом мучилась этим осознанием, да и теперь вспоминаю с неприязнью к самой себе. — Спасибо, что рассказала. Я больше не сержусь на тебя, но я хотел это знать.