клубки

Когда они ссорятся впервые, Брут даже не успевает понять это. В памяти отпечатывается только вскакивающий с бревна у костра Бродяга, его дрожащие плечи и руки. И звенящий от гнева (от злых слёз?) голос: – Просто иди в палатку. И как он, обычно такой ловкий и бесшумный в сумерках, спотыкается и шумит, сбегая в чащу. Брут не пугается. Он растерян и ему тревожно за него, но Персею виднее? Он ведь знает лес от и до, всё будет хорошо? Он послушно уходит в палатку – холодно. (Если бы Персей не сказал ему уходить – Брут бы остался его ждать и поддерживать костёр хоть всю ночь.) В палатке он прячется в старый спальник Персея, зажигает городской карманный фонарик: Персей говорил, мол, забавно, почти как светлячок, звезда путеводная; вот его Брут и зажигает, настраивает яркость, чтоб и соседям не мешать, и чтоб Бродяга увидел. Увидел, что его ждут домой. И ждёт. И первым тянется на встречу, сгоняя дурной сон, когда он возвращается. Он мокрый, продрогший и уставший. Ни следа от той вспышки. Но всё равно спорит, останавливает, когда Брут тянется поцеловать: честно, ему ничего не надо, никаких извинений и объяснений, Персей умоляюще смотрит, прикладывая палец к тонким губам. – Прости. Я не хотел тебя пугать. – Ты не напугал. – Напугал. – Ежа в лесу напугал, – Брут замечает тонкие царапины на лице, зачёсывает растрепавшиеся пряди, даже сейчас, мимолётно, но всё же гладит по голове, осторожно касается виска и скулы, – Где пораниться успел? – Бегал. Мне веткой по лицу прилетело, поделом, – он снимает промокшую одежду, пока с него не натекло воды в постель, развешивает в ногах палатки, отвернувшись от ласковых рук. Стыдно. Брут к нему со спины прижимается, обнимает, накрыв ладонями грудную клетку над сердцем. У самого сердце болит и не бьётся, когда Персей вздрагивает и замирает виновато, не решаясь ответить на прикосновение. – Не поделом. Сейчас я буду злиться и ругаться, что какие-то кустарники-людоеды на тебя нападают в темноте, – он шутливо ворчит, тёплыми ладонями прихватывая бока там, где Бродяге обычно щекотно. Бродяга задыхается от нежности. – Я… Прости. – Если тебе это помогает гасить гнев, то не извиняйся, ладно? Ты же не считаешь меня каким-то неправильным за браслет? Персей оборачивается так поспешно, что неловко заваливается вбок; Брут пользуется возможностью накрыть его спальником и шкурами, самому забраться под тёплый ворох, под горячий бок. – Ты же знаешь… – Знаю. Поэтому и спросил. Потому что я тебя тоже принимаю и люблю таким, какой ты у меня есть. "Я люблю тебя" Бродяга ему шепчет уже в макушку, стараясь обнять покрепче. Засыпая, Брут всё-таки подначивает: "В дождь только больше не гуляй", и тоже засыпающий Персей наконец хихикает с шутки.