Три ночи

Зазвонил церковный колокол, возвещая о наступлении полуночи. Мягкий резонанс завибрировал по телу Ванитаса, заставив его проснуться. Он резко открыл глаза, сжал простыни в кулаках. Мир вернулся к нему со следующим резким вдохом. Париж. Гостиничный номер. Кровать. — О. Согласно самому короткому и наименее удобному для чтения медицинскому учебнику Ванитаса, было показано, что длинные выдохи стимулируют блуждающий нерв, тем самым вызывая реакцию парасимпатической релаксации — «это практически такое же эффективное анксиолитическое средство, как опиум». Итак, возлагая надежды на науку, Ванитас выдохнул на счет пять, снимая напряжение со своего тела. Это было наполовину успешно. — Ванитас — голос Ноя прорвался сквозь оставшуюся панику. Ванитас прочистил горло: — да. — Ты не спишь? — Нет — ответил Ванитас. У него не хватало терпения на глупые вопросы… Но у него также не хватило духу оставить любопытство Ноя без внимания. Поэтому, несмотря на свой здравый смысл, он повернулся на бок и уставился в темноту, ища глаза Ноя. Это была серая тьма, из-за которой тени танцевали по комнате, как призраки, но два красных огонька подсказали ему, куда смотреть — почему — он спросил. — Потому что я тут подумал… Ванитас усмехнулся. Его скользкая рутина легкомыслия давалась ему легко: — О, опять это? — …и я пришел к выводу, что тебе нужно обняться. Отчаянно. — Ной бросил колючку, и его цель была идеальной. Это ударило Ванитаса прямо в то место, где было больнее всего. Его склонность к недоверию должна была подготовить его к такому нарушению границ, но он обнаружил, что удивлен точностью диагноза, поставленного ему Ноем. Хуже всего было то, что ему даже не претила мысль о том, чтобы идеально вписаться в объятия Ноя. Он не знал, что делать, поэтому попытался обратить все в шутку. — Ты предлагаешь? — Да — ответил Ной с абсолютно нулевой долей иронии — Я доброволец. Пренебрежительное ворчание превратилось в пепел в горле Ванитаса, и вместо этого он услышал свой собственный вопрос. — А ты сейчас понимаешь? — почувствовал, как его ноги коснулись пола и понесли его через всю комнату, остановившись только тогда, когда его колени коснулись кровати Ноя. Ной приподнял одеяло. Это был простой поступок, но он вызвал у Ванитаса множество сложных чувств — чувств настолько заразительных, что он боялся, что ему придется удалить их хирургическим путем. Он практиковал отстраненность каждый день своей жизни, чтобы иметь возможность держать себя в руках, но выносливость подвела его, и он упал в кровать. Матрас скрипнул под ним, как предупреждающий звук, но было слишком поздно поворачивать назад, не жертвуя объяснением (или, по крайней мере, оправданием). Кроме того, Ванитас не был трусом. Поэтому он поерзал в нужном положении, обхватил Ноя, затаив дыхание, ожидая, что ему будет больно. И это произошло. Ной был достаточно крепок, чтобы объятия казались настоящими, но мягкость его тела была невыносимой пыткой. Это было гораздо больнее, чем прикосновение скальпеля к голой коже. Так больно что разум Ванитаса стал неподвижен. Так больно, что совсем не больно. На самом деле так больно, что это было похоже на облегчение. Ванитасу ничего не оставалось, как раствориться в свистящем ритме дыхания Ноя, когда оно медленно перешло в храп. По мере того как Ной переключался между стадиями сна с впечатляющей скоростью, расстояние между ними становилось невероятно меньшим. Затем Ной крепче обнял Ванитаса, притянув его ближе, чтобы уткнуться носом в его щеку, сделав из него личную подушку для объятий. Это было своего рода воплощение, которое обращалась непосредственно к сердцу Ванитаса, которое мчалось вперед, преследуя что-то. Он хотел совершить что-нибудь безрассудное… …Поэтому он закрыл глаза и позволил сну унести его прочь.