Правильность

Хесус скрывал долго, постоянно отнекивался, мол, вы выдумываете, шутка уже не смешная, ухаживать за собой не преступление. Потому что всегда знал, что это больно, поэтому не посоветовал бы никому, просто он сам вот такой. Ему такое нравится, когда привыкаешь, особенно хорошо, он порой даже кончает от этого. Но такое не рассказывают, стыдно говорить, заикнуться, признаться и позволить быть к себе самому добрее. Поэтому он себя немного ненавидит. А ещё ненавидит Вовины большие несчастные глаза, закрывает свои, чтобы не смотреть, но не помогает. Братишкин улыбается, Братишкин рядом, Братишкин делает больно, но удовлетворение не наступает. Хесус его на самом деле ненавидит, потому что у него пухлые губы, которые нельзя поцеловать, потому что он снова улыбается. Хес этого не видит, лишь слышит по голосу, а поймав собственную улыбку на камере в обс, поджимает губы и ненавидит себя ещё сильнее, за нежность, за привязанность, за чувства. Чувства — это всегда проблема, чувства у него только к девушкам, они нежные, милые создания, дарят тепло и любят. Мужчины тепло только поглощают и делают больно. Хесус знает, потому что попробовал оба варианта. Он старается, правда старается, он трепетный и верный, не срывается, просто ему не везёт, у него снова не получается, и он не срывается, лишь возвращается к привычному и понятному. Кажется, нет разницы. Люди в принципе могут принести в твою жизнь только боль. Можно перестать пытаться. Можно добить себя. Хесус расскажет важному человеку о том, что творится в его жизни, чем оттолкнёт. И тогда он освободится. Жить в призрачной надежде светлого будущего — хуйня ебанная. А он не конченный идиот, он просто конченный. Поэтому он крепко обнимает Братишкина при встрече, потому что это в последний раз. Он должен знать, может он даже поймёт и примет его, но это не нужно. — Вов, я хочу, чтобы ты меня трахнул. — шепчет Хесус Вове на ухо и утыкается носом ему в висок. — Что? — переспрашивает Братишкин надломлено, не разобрал, не поверил, надеется, что ослышался. Отскакивает назад и смотрит во все глаза, щёки горят. — Что ты сказал? — Ничего. — пожимает плечами и отворачивается, губы дрожат, ухмылка получается тоскливой. — Прости. — Ты так не шути, старый. Я ж поверю и тогда пизда твоей жопе. — Вова растерян и шутит неуместно и странно. Хес снова может смотреть лишь на его губы, сегодня такой день, что можно, это конец привычного мира, это начало новой жизни. Братишкин исчезнет, станет недосягаемым и возненавидит сильнее, чем он себя сам. Это не любовь, это лишь желание, потому что Вова бывает хорошим, среди хуёвого, потому что цепляется и не отпускает. Вове дурно станет, узнай он, сколько уже раз его жопе была пизда. Рассказывать о таком ещё неуместнее, чем целовать, не спрашивая. И раз это первый и последний раз, то хорошо, что Братишкин ошарашен настолько, что язык в свой рот принимает. Хесус тоже мужчина, тоже забирает тепло, а ещё человек, что, наверное, даже хуже, потому что причиняет боль всему вокруг, себе и невиновным. Хесус отступает назад, утирает мокрые губы, они грязные, он весь грязный и запачкал Вову собой. — Так ты не шутишь… — заключает Братишкин, у него губы ещё притягательней стали, красные, влажные, он их трогает пальцами и не верит собственным глазам, ощущениям, реальности. — Ты правда не шутишь? Сука! А я говорил! Говорил ведь, всегда это знал, старый ты прохвост! Хес прикрывает глаза, ему хочется утонуть в море ненависти, отбиваться от неё он больше не хочет, устал. Вова не рандом в интернете, от него получить удар в сотни раз больнее, и рука не поднимается защищаться. Он всё знает об этом, людей нельзя целовать, когда вздумается, нельзя с нихуя вываливать свою ёбнутость, за это обязательно прилетит ответка. Может, будь они ближе, роднее друг другу, всё бы было иначе, но они вот здесь, друг напротив друга в пустом коридоре. Возможно, нет, точно нужно было сделать это после всего, но он же трус, ему не хочется ни с кем объясняться. Антоша назвал его долбаёбом, терпеть его негодующий вид весь вечер с волнами осуждения не было никакого желания, поэтому Хес не стал ждать даже начала, не то что окончания. — Вроде не пьяный. — бормочет Братишкин и смотрит всё недоверчивее. — Не пьяный. — соглашается Хесус и наклоняется к его лицу, ждёт, что тот отстранится, возмутится, заорёт, ударит, хоть что-то. Но Вова тоже ёбнутый, застывает перепуганным истуканом и, сука, закрывает глаза. Вот же придурок, еблан ненормальный. Хесус целует мягче, слизывает собственную слюну с его губ, греет ладони об пылающие щёки. Один шаг, и Вова уже подпирает стенку, хватается за его руки и приоткрывает рот. Нет, что ж ты делаешь? Всё не по плану, почему с Братишкиным всегда всё через жопу? — Ненавижу. — сообщает Хесус и сразу прижимается снова, чтобы языком его языка коснуться и почувствовать отдачу. И Вова всё-таки такой еблан, что пиздец. Неуверенный, осторожный и ласковый, отвечает, переплетает их языки и топит лёд. Хесус тонет, Хесу нужно, чтобы за плечи схватили и ко дну прижали, а не обнимали, прижимая к себе. А Братишкин обнимает, обхватывает его спину руками и становится смелее. Катастрофа. У Вовы теперь глаза тёмные полные желания, они возбуждённо сверкают, когда он смотрит тяжёлым взглядом снизу вверх. Хесус откладывает бросаться в могилу, которую он себе вырыл, сейчас он может заполучить свою хотелку. Маленькая мечта — не маленький хуй в руке. Братишкин глухо ахает, трётся задом об стену и кусает губы, его яйца буквально зажаты в хесовской ладони. — Хочу. — повторяет Хес, скользит губами по его щеке на шею и слушает, как тот резко сглатывает. Он бы мог нарываться, Вова мог бы сопротивляться, они могли бы поговорить об этом. Только Хесус прикусывает кожу на сгибе шеи и ощущает губами его дрожь. Братишкин молчит и это неправильно. Мразь, уёбок, ненавидеть себя сильнее казалось невозможно, как же он ошибался, глаза режет обидой и злостью. Ненавидь меня, я этого достоин. — Хес? — зовёт Вова, опуская руки и ещё вольготнее облокачиваясь на стену. — Блять, Хес, что за хуйня? Хесус мог бы, да в принципе и хочет, опуститься на колени и объяснить ему всё, ртом естественно, просто не так, как он бы ожидал. Это слишком жестоко. Хес уже извинился, хотя извиняться за то, что ты сейчас ударишь по башке не этично. Хесу даже не стыдно, а очень хорошо, неприлично хорошо, он всё ещё не видит в серых глазах ненависти и это плохо, это удручает. Жалости там тоже нет, там, наверное, ничего нет, потому что это у Хесуса внутри что-то пиздецовое, а Вова цеплялся за него по привычке, просто нужно так и всё. Больше не нужно, понимать что-то тоже не нужно. Хесус отстраняется, берёт его ладони в свои, гладит большими пальцами и целует его в лоб. Снисходительно, извиняющейся и бесчестно. — Хватит, Хес! Скажи нормально! — требует Братишкин, хватая его за грудки. — Что сказать? Я уже всё сказал. — отвечает Хес, силы постепенно тают и покидают его. — Хуй в жопе и поцелуи нихуя не объясняют! Хули ты целоваться лезешь? — Потому что хочу. — Что?! — Целовать тебя, что может быть тут непонятного? — Всё! — вскрикивает Вова и нервно облизывает губы. — Хуита какая-то. Хесус кивает, резко притягивает его к себе и крепко обнимает. — Я не хотел, чтобы всё так получилось. — говорит Хес, смотрит ему в глаза в последний раз, разворачивается и уходит. — Стой! Куда это ты? — возмущается Вова, хватая его за руку. — Я сделал хуйню. Мне лучше пойти нахуй. А в голове: «Не отпускай, не отпускай, не отпускай». Братишкин дёргает его за руки и разворачивает к себе лицом, брови у него нахмуренные, губы сжаты, выглядит так, словно собирается права качать в том, в чём нихуя не понимает. — Знаешь ли, нельзя засосать сначала, а потом без объяснений свалить. — подмечает Вова. — А какие объяснения тут нужны? Ты совсем дурак, раз не понимаешь. — Да, дурак, объясни мне. А то за хуй хватаешь, язык в рот запихиваешь, а потом в кусты, причём без меня! — Ты от меня признания ждёшь? Его не будет. — заявляет Хесус. — Так ты не поэтому? — искренне удивляется Братишкин, обнаруживает, что всё ещё держит его за руку, и, смутившись, отпускает. Приехали, два дебила не могут одно вшивое слово вслух произнести. Хесу даже смешно, он не приценивается, он вообще мужчин ещё безалабернее чем женщин выбирает, чистое влечение, а Вова сводит с ума. Злит, бесит, раздражает, с ним всегда горячо, внутри всё разрывает и хочется, чтобы он его изнутри разрывал. Мысли сворачивают не туда, Братишкин всё ещё стоит, ждёт ответ, смотрит внимательно и упрямо. И будто бы дрожит. — У меня кукуха кукурузнулась, блять. — жалуется Вова и реально за голову хватается. — У тебя губы мягкие. — сообщает Хесус, всё уже в таком абсурде, что можно забить последние гвозди на крышке их отношений. — Э! Нет, это к делу не относится! — Относится, иначе бы я не хотел их целовать. Братишкин делает страшные глаза, одним видом говорит, что понимает всю глубину его ёбнутости, внимания слишком много, и он прикрывает рот ладонями. Чёрт, Хес хочет его ещё сильнее. — Тебе хули вот здесь понадобилось? — спрашивает Вова и показывает на всего себя. — Ебанулся? — Блять, Вов, я сейчас либо пойду, либо припру тебя к стенке и отсосу. — признаётся Хесус, горит пиздец у него. Братишкин теперь испуганно прикрывает пах, перья в голове еле шебуршатся, но загорается интерес, и загорается он в штанах. Потому Вова краснеет нещадно. Хес отступает назад, ему нужно сбежать пока не поздно, пока они по-глупому не разругались. Братишкин делает к нему два шага, снова хватает за руку, сжимает тонкое запястье пальцами и всматривается в глаза. Не отводя взгляд в повисшей тишине помещения, время замерло, воздух стал тяжёлым, это переломный момент, сейчас либо всё, либо ничего. У Хесуса ничего, душа болит, но ничего в голове, ни слова, ни хоть чего-нибудь, он закрывает глаза, те снова щиплет. В замедленной реальности он чувствует давление ледяных пальцев на затылке и сразу тёплые губы на губах. Хес наклоняется, льнёт ближе, даёт возможность ему вести, сжимает кулаки, всё изнутри разрывает, хочется заорать, и он прикусывает его язык, не причинить боль, а выпустить переизбыток эмоций. Вова обвивает его за шею второй рукой, целуется так хорошо, ласково, Хеса так никогда парни не целовали, поцелуи — это вообще не то, что он искал в сексе между мужиками, а сейчас тает как сырок, ломается внутри. Когда Братишкин отстраняется, весь его вид объёбанный и воспалённый, с влажно блестящими губами, томным взглядом и сбившимся дыханием, вызывает у Хесуса улыбку, робкую, едва заметную, но улыбку. Хес его в ответ даже не обнимает, боится, боится, что не сможет отпустить, остановиться. Вова такой, даже не доступный, а именно позволяющий, сопротивляться сложно, когда очень хочется. — Хес, объясни мне. — снова просит Братишкин, нашёптывает прямо в губы и почти что виснет на шее. — Я хочу тебя. — отвечает Хесус, касаясь поцелуями. Вова вдруг упирается грудью ему в грудную клетку, разворачивает и толкает назад, прижимая его к стене, целует, вставая на носочки. Что там в его голове происходит? Немного возбуждения и ему сорвало крышу? Братишкин всегда был таким неприкасаемым, ему не нравится, когда трогают, он морщит нос и кривится всегда, а сейчас жмётся ближе, грязно сосётся с парнем и вжимается ему в бедро неожиданно крепким стояком. Хесус капитулирует тут же, такого счастья привалило, не проебать бы, времени нет сбивать градус, чтобы добраться до постели. Хес упирается ему в плечи руками и довольно грубо толкает к противоположной стене. Вова возмутиться не успевает, только стонет, когда чужая ладонь опускается на чертовски напряжённый зажатый под ширинкой член. Сам Хесус опускается на колени, тянет штаны вниз и утыкается носом в пах поверх трусов обжигает горячим дыханием. У Братишкина сто причин это всё прекратить, но не может подобрать ни одну, слова тоже на язык не ложатся, а вот ладонь ложится на мягкую башню. Хесус носом приподнимает край футболки, целует мягкое пузико над резинкой трусов, сейчас, наверное, нет времени изучить губами каждый миллиметр кожи, поцелуи ниже сразу. Он набирает побольше слюны в рот, скользит влажным языком от основания до головки Вовиного члена, спустив белье до колен, и бросает взгляд вверх. Они оба в этот момент выпадают, горячо, голова кружится. Хес закрывает глаза, всасывает желанный член в рот и крепче хватается за его бёдра, не свалиться бы, потеряв равновесие. Он понятия не имеет почему вообще это делает, обычно он предпочитает, когда сосут ему, но сейчас, сейчас всё спонтанно, странно и просто пиздец. Братишкин над его головой громко дышит, едва слышно стонет, больше скулит и опасно раскачивается. Хесус специально замедляется, обводит языком твёрдый и горячий член, облизывает и нажимает языком на головку, чувствуя, как сокращаются мышцы под ладонями. Вова делает ровно то, что тот от него ожидает, зарывается пальцами в волосы и дёргает на себя, насаживает на свой хуй жёстко и быстро. Вовина сперма заполняет рот неожиданно, Хесус упирается лбом ему в ногу и пытается отдышаться, в ушах шумит, и сердце колотиться как ебанутое. Он всё-таки это сделал. Хес свой пах зажимает рукой, у него всё ещё болезненно стоит, на себя времени он совсем не уделил. Отдышавшись Братишкин гладит его по плечу, привлекая внимание. Хесус поднимает голову, всё ещё сидя на полу, и смотрит напряжённо. — Охуеть. — бормочет Вова. — Ты гей? — Охуеть, Вов. — фыркает Хесус, встаёт на ватные ноги, натягивает на него штаны с бельём и поправляет футболку. — А ты гений? — Сука! Ну вот нахуя ты юлишь? — Я даю себя трахать мужикам и трахаю женщин. Называй как хочешь. — То есть гей? — То есть ты всё-таки не гений? — Хесус утыкается носом ему в шею и вдыхает смесь запахов с его кожи. — Блять. — ругается Вова, не представляет, что дальше делать, и ему немного стыдно за себя. — Я не уверен, что сделал всё нормально. — М? Что можно сделать не так, выебав кого-то в рот? — Хес! Блять. С мужиками я такого не делал, и я был груб! Вот что ненормально. — Нет, всё вышло заебись. — отвечает Хесус, отстраняется и разглядывает его лицо. — Это всё так неловко. — Я всё понимаю, можешь не переживать. — Что это ты там понимаешь? Хесус отводит взгляд, отходит назад, потому что стоит к нему слишком близко, и откашливается, раздирая саднящее горло. Не особо-то хотелось бы болтать сейчас, тем более о чём-то важном, когда ему тесно в своих же штанах, и хочется продолжения. Вова не понимает, всё ещё не может сложить раздробленные в беспорядке детали во что-то логичное и разумное. А времени у них осталось совсем мало, ничего ещё не готово, оборудование валяется кучей в гостиной. А Хесус с разъёбанной башней, с потрескавшимися губами и раздражённой от Вовиной щетины кожей вокруг, будто выебан, но нихуя. Звонок на Вовин телефон позволяет Хесу свалить, привести себя в порядок, а ещё подготовиться к тому, чтобы вести себя как ни в чём не бывало. Он не планировал оставаться, но не видит причины уходить, Вова не прогоняет, не орёт, не материт, да он даже в рот его выебал не из-за злости. Только неизвестно из-за чего, почему отвечал на поцелуи, не оттолкнул? Они молчат, расставляя камеры, подключая ноут, микрофоны, монотонная работа не отвлекает, они то и дело ловят взгляды друг друга, отворачиваются, и неловкость зашкаливает. Хес сам виноват, по его беспорядочным действиям сложно было понять, что член Братишкина он хочет сильнее, чем чей-либо ещё, он и себе в этом с трудом признаётся. Хесус избегает вообще всех, особенно Антошу, тот знает слишком много и вообще был очень удивлён увидев его здесь. У Хеса ни идей, ни планов нет, ему нестерпимо хочется дрочить на свежие воспоминания, поэтому думать тяжело. Настолько тяжело, что в какие-то моменты он задыхается. Может уйти посреди стрима, словно никто не заметит, словно все не ловят тот самый момент, когда они с Вовой в одном кадре. Хесуса тошнит от напряжения. И, решив, что уебанских поступков он совершил ещё недостаточно, он собирается сделать самый уебанский в жизни, тайком утаскивается в неиспользующуюся спальню с Вовиной кофтой. Он никогда такого не делал, но сейчас утыкается в неё носом и дрочит на запах Братишкина и воспоминания. Сосредоточиться сложно, где-то за стенкой слышны голоса, на двери нет замков и зайти может кто угодно, запираться в ванной был совсем не вариант в неё ломиться может кто-то начать в любой момент. Хесус стонет в нагретую своим дыханием ткань, он точно что-то себе натрёт такими темпами и ничего не выходит. Когда дверь предательски распахивается, Хес проклинает свою глупость, поджимает ногу, чтобы хоть немного прикрыться, и не знает, кого бы он хотел увидеть за ней. — Блять! — вскрикивает Братишкин, резко забегает в комнату и закрывает дверь, уставившись на него. — Хес, ну ты ёбнулся совсем или где? Это… Это моя кофта? Хесус посылает всё нахуй, похуй, сейчас просто нужно кончить поскорее, он смотрит прямо Вове в глаза, не останавливаясь, и дело идёт заметно бодрее. А он сюда сам пришёл, никто его не приглашал, мог бы выйти и сделать вид, что ничего не видел. Братишкин так и смотрит, с извращённым интересом наблюдает, а потом начинает приближаться, медленно и осторожно. Хес ничего не говорит, не мешает, когда Вова опускается на постель рядом с ним, прижимается к его боку и накрывает его ладонь своей, он убирает кофту от своего лица и поворачивается к нему. Братишкин сначала всласть целуется, полностью забирая инициативу, и устанавливает свои скорость и темп их ладоней на его члене. Хесус не удерживает всхлип, когда доходит до пика и кончает. Он смотрит на спокойное лицо Вовы и собирает себя по частям. — Жук ты, старый, мог бы меня попросить сразу. — ворчит Братишкин и гладит его по щеке чистыми пальцами, большая часть удара спермой пришлась на руку Хеса. — Я ведь видел, что ты не… Не закончил тогда. Хес нервно сглатывает, поджимая губы, отворачивается и садится, ему нужна салфетка или хоть что-то, чтобы вытереть ладонь. — Хес? — Вова садится тоже и наклоняется, стараясь поймать его взгляд. — Для тебя это всё какая-то шутка. — говорит Хесус, так ничего и не найдя поблизости. — Шутка? Вот как ты думаешь? Может ещё, что я с тобой играю, скажешь? Хес фыркает и обтирает руку прямо об покрывало. Ему от всего этого тошно, обсуждение он пытался избегать весь вечер. — А вот не надо! Ты мне вдруг заявил, что хочешь меня, я, блять, охуел. Поцеловал меня… Пиздец, Хес. — ворчит Братишкин. — И почему ты… Не помешал мне? Почему мы вообще это сделали? — спрашивает Хесус, он уже ничего не понимает. — А я ебу? Захотелось, блять. Это всё какой-то идиотизм. Хесус столько страдал из-за этого, а в итоге всё так просто? — Нам нужно вернуться. — говорит Братишкин, вставая. — Стрим всё ещё идёт. — Иди первым. Я сейчас, в себя приду. — отвечает Хесус, вдруг поняв насколько ему стыдно. Вова протягивает руку, и Хес на неё очень удивлённо смотрит. — Кофту верни. — поясняет Братишкин и сам смущается, глядит в сторону. Хесус дёргано передаёт ему кофту, и они расходятся. Точнее Вова уходит.