Тишина и покой

Закатное небо подёрнулось розоватым. Молча жуя, Геральт смотрел, как на опушку леса сквозь буковые ветви падают последние лучи вечернего солнца. Ночь выдалась тёплая, слишком тёплая, чтобы сидеть так близко к огню, но, разбив бивак (без посторонней помощи, если не считать непрошеных подсказок Лютика, как поставить шатёр), Геральт счёл своим долгом проследить за их ужином. На вертел сегодня была насажена тушка зайца, приятно жирного, в меру любознательного — раз уж он подошёл к силкам, и чертовски невезучего — раз уж он в них попался. На самом деле выбора у Геральта не было: или самому поворачивать вертел, или оставить приготовление пищи Лютику, а последнее ещё ни разу не закончилось благополучно. Чтобы отвлечься, тому всего-то и нужно было — увидеть красивый цветок или умеренно забавного ежа, и Геральт, вернувшись с хворостом, заставал над огнём лишь обугленный комок, который едва ли можно было принять за еду, не говоря уже о том, чтобы понять, каким созданием он был при жизни. Проглотив последний кусок, Геральт поковырял в зубах обломком косточки, небрежно бросил её в огонь и лишь тогда, не отвлекаясь больше на еду, понял, что за неумолкающий и старательно им игнорируемый шум сопровождал всю его трапезу. Голос Лютика, аристократический и эксцентричный, продолжал звенеть в ушах. Лопотал он о чём-то явно обыденном, но в каждое слово душу вкладывал. Впрочем, в этом как раз не было ничего необычного, у Лютика даже случайный приступ кашля звучал как исторически важное событие. — …И тогда она сказала: «Вот поэтому, Юлиан, не стоит ничего брать у торговца, покупатели у которого так же редки, как его зубы». А я на это сказал: «Как же славно, что о нас судят не по числу наших резцов, не то твою слюнявую тётушку Флору приковали бы цепями к стене подземелья и нещадно выпороли». И на этом, как говорится, всё, — прощебетал Лютик, не переставая жевать. — …И раз уж я заговорил о покупке вещей, которые не могу себе позволить, я тут подумываю о новом наряде. Знаешь, что-нибудь яркое, на лето, оживляющее и бодрящее… богов мне в свидетели, жителям той деревушки, что мы проезжали на днях, это бы не помешало. Несчастные поганцы. Всему виной, я уверен, паршивое пиво. Итак, я думаю… что-нибудь жёлтое, как… как же зовутся эти птички? А, канарейки! Весёлые жизнерадостные милахи. Разумеется, предпочтение я отдам шёлку. В конце концов, что может быть приятнее, чем когда ты идёшь, а твои ляжки ласкает нежнейшее волокно? И раз уж я заговорил о… — Лютик поднял глаза, увидел, что Геральт, нахмурившись, в глубокой задумчивости уставился в огонь, и резко замолк. — Так, так, так, это что ещё за вид, — заметил он. — Что за мучительные размышления и тревожные думы проносятся в твоём непроницаемом и деятельном уме? Геральт поднял голову, несколько мгновений смотрел Лютику в глаза и наконец голосом низким и хриплым ответил: — Я думаю об утках. Лютик сделал глубокий вдох, надул щёки и медленно выдохнул. — Ну конечно же, ты думаешь об утках, — покивал он, зная, что даже сотня догадок не приблизит его к истинной причине такого ответа. Он вытер пальцы тряпкой, аккуратно сложил её, убрал в сторону, опустил руки на колени и подался вперёд. — Ладно. Мне просто любопытно. Это какая-то определённая утка или разновидность водоплавающих птиц в целом? — Было когда-то такое поверье, — начал Геральт, с ленивым спокойствием игнорируя вопрос. — Если тебе нет покоя от какого-нибудь балабола, у которого никак не закрывается рот, нужно вырезать у утки язык, отварить его с крапивой и подсунуть балаболу за вечерней трапезой в похлёбку. И когда на следующий день он проснётся, то не сможет произнести ни единого слова. Лютик ободряюще кивал едва ли не на каждое слово: это была, пожалуй, самая длинная фраза от Геральта за минувший час — не хотелось показаться неблагодарным слушателем. — Ладно. Хорошо. Ты продемонстрировал впечатляющие знания народной мудрости. Готов поспорить, на пирах ты пользуешься просто бешеным успехом с такими историями. Вынужден, однако, тебя разочаровать, потому что актуальность этой не совсем ясна… — Лютик резко замолчал, и в его взгляде отразилось понимание. — А, ты хочешь, чтобы я заткнулся. — Ага. Лютик снова покивал, на этот раз медленно, задумался на пару мгновений, открыл было рот, чтобы что-то сказать, закрыл его и снова открыл. — Боюсь прозвучать как идиот… — Твой страх оправдан. — Ой, да ладно тебе. Дай-ка перефразирую. Боюсь прозвучать слишком умным, горе же, как говорится, от ума… и, заметь, я ни в коем случае не хочу навести тебя на всякие дурные мысли, но, чисто гипотетически, если бы ты захотел меня заткнуть, разве не проще было бы отрезать язык мне, а не утруждать себя утиной охотой? Зачем выбирать такой окольный путь до предельно простой цели? — Ты когда-нибудь видел, как до смерти истекает кровью человек, которому отрезали язык? — Нет, я никогда не видел, как до смерти истекает кровью человек, которому отрезали язык, Геральт, — прошептал Лютик на одном дыхании, подождал… но Геральт больше ничего не сказал, только лениво глотнул из бурдюка с водой и снова уставился в огонь. — Ну? — спросил Лютик, вытянув шею и надеясь, что Геральт поторопится. — И где же кульминационный момент? — Здесь нет кульминационного момента. — Ох, так ты это серьёзно. Что ж… это всё как-то совсем не смешно, я-то думал… Какими-нибудь подробностями поделишься? — Да чем там делиться. До самой смерти он был в сознании. И умер в муках, в луже собственной крови и мочи. Часов эдак через шесть. В воцарившейся тишине было слышно, как в кронах деревьев нежно прошелестел порыв ветра. — Поня-а-а-тно, — пока Лютик задумчиво тянул слово, человеческое сердце успело бы сделать пять ударов. Наконец он хлопнул себя по коленям: — Что ж, спасибо, Геральт, за вдохновляющее путешествие по закоулкам твоей памяти. Хотя лучше будет сказать: «за жуткую прогулку по грязной канаве процесса познания». — Не за что. К столь кровавой и неприятной теме добавить Лютику было нечего, хотя, возможно, Геральт этого и добивался. — Что же, отныне мне следует осторожничать с ужином? — поинтересовался он. — Только если ты сам его приготовишь. — Знаешь что, Геральт, я, между прочим, прекрасно готовлю… по крайней мере, когда не отвлекаюсь. — Какое незначительное условие, в самом деле. — Э-э, в каком-то смысле да. И раз уж я заговорил об умении готовить… этим ремеслом я овладел под присмотром одной грозной кухарки в таверне на север отсюда. Так получилось, что мне не хватило самой малости, чтобы оплатить счёт за пиво, и мне был предоставлен незавидный выбор: отработать долг на кухне или против воли лишиться левого яичка. Думаю, излишне будет говорить, ведь ты провёл пусть и непродолжительные, но незабываемые мгновения у меня между ног… Геральт скривился. — …что выбрал я первое. На самом деле это забавная история, и я сейчас говорю не о той её части, что включает мою мошонку, такие я приберегаю для случаев, когда бываю хорошо так навеселе, — Лютик издал сентиментальный вздох. — Ах, я помню тот день, словно он был вчера. Стояла середина осени, и ветер нёс с собой душистый аромат… Геральт провёл ладонью по лицу. Одним из множества недостатков Лютика было его неумение вовремя остановиться и невосприимчивость к угрозам: он не реагировал на них, пока ему не поддавали под зад. Искушение именно это и сделать было велико, но Геральт не собирался прибегать к ненужному насилию, тем более по отношению к тому, чьим единственным преступлением были глупость и беспечная склонность подвергать себя опасности. — Лютик. — …Само собой, после досадного инцидента с грибами я вернулся к мытью посуды. Ты бы это видел, Геральт: десяток мужиков свернулись калачиком на полу корчмы, свято веря, что они капуста. Это был последний раз, когда я ходил в лес за грибами… — Лютик. — М-м? — Помолчи. — Знаешь, Геральт, ты так часто это повторяешь, правда, обычно с большим количеством бранных слов, но просто представь, каким же тихим и унылым было бы твоё существование без моих обстоятельных, устно изложенных соображений. Геральт закрыл глаза, запрокинул голову, медленно вдохнул, потом так же медленно выдохнул и растянул губы в безмятежной улыбке. Брови у него чуть-чуть приподнялись. — Т-ты чего это? Что это ты делаешь? — спросил Лютик, испытывая от такого зрелища неловкость. — Я представляю. Лютик закатил глаза и неодобрительно фыркнул: до чего же глупая, банальная, мелочная шутка. — Ай, молодец, Геральт. Искромётный юмор, слов нет. — Здесь так… спокойно, Лютик, — мечтательно продолжал Геральт, приложив палец к виску, ему эта игра явно нравилась, — так мирно и… ни одного барда. — Да, да, да. Когда ты уже закончишь… Решив, видимо, что он доказал свою правоту, Геральт открыл глаза, но улыбка с его лица не исчезла. — Скажи, Лютик, тебе нравится, когда тебе бросают вызов? — Ну, я дружу с тобой, так что ты, наверное, можешь и сам догадаться? — В таком случае позволь его тебе бросить. Если он сейчас услышит очередную глупую шутку, Лютик счастлив не будет, но во имя одной лишь интриги готов был рискнуть. — Хорошо. Я слушаю. — Если остаток ночи ты сможешь провести в молчании, я куплю тебе этот наряд вызывающего попугайского цвета… — Канареечного. — …Канареечный наряд, который ты так хочешь. Более того… я тебя сам искупаю, одену и сопровожу на бал. Лютик, поражённый услышанным, замер. Несколько мгновений он лишь беспомощно моргал, переваривая слова Геральта, и лишь потом открыл рот: — Геральт, — спокойно сказал он. — Что? — Это самая прекрасная и в то же время нелепейшая вещь, которую ты когда-либо говорил. — Я знаю. Представляешь, насколько слаба моя вера в тебя? — Ну-ка, ну-ка, вот не надо, — не желая портить себе фантазию, Лютик поистине королевским жестом вскинул руку, подержал её перед собой, словно хотел загородиться от неприятных слов, и мягко опустил. В голове у него крутилась сотня мыслей, но если существовал хоть один малюсенький шанс претворить затейливое предложение Геральта в жизнь, ум ему нужен будет трезвый и ясный. — Я хочу уточнить детали, — объявил он сухим деловым тоном. К таким вопросам он относился очень серьёзно, в отличие от Геральта, который вдруг весело фыркнул. Лютик немедленно ощетинился: — Что тут смешного? — В жизни не встречал человека, для которого понятие тишины и молчания было бы настолько абстрактным и незнакомым, что ему требовались пояснения, как их соблюдать. — Это пари, Геральт. У всех пари есть условия. Если я соглашусь принять твой вызов, то должен быть уверен, что не проиграю из-за какой-нибудь неоговорённой мелочи. — Например? — Ну, например… могу я шептать? — Нет. — А петь? — Точно нет. — Издавать звуки? Геральт в замешательстве сощурил глаза. — А какие звуки ты можешь издать? — Ну, не знаю, допустим, я споткнусь и упаду. Могу я сказать «ай»? — Курвина мать, Лютик, — Геральт вздохнул и покачал головой. Невероятно. — Нет, не можешь. Уж как-нибудь постарайся не падать мордой в землю. — Ясно, ясно. А… если я вдруг, что, конечно, маловероятно, но всё же, если я вдруг проиграю… что тогда? — Ничего. Но у тебя не останется другого выбора, кроме как признать, что ты, как это ни прискорбно, не обладаешь ни силой воли, ни выдержкой. — Да я никогда и не утверждал обратного. — Хорошо, тогда будешь месяц убирать за Плотвой, — сказал Геральт, решительно игнорируя невольную подсказку выбрать для Лютика более суровое наказание: боялся спугнуть. Ему было более чем достаточно брошенного вызова, а остальное никакой важности не имело: какие бы условия пари Геральт ни выдвинул, Лютик всё равно был обречён проиграть, но его попытки одержать победу хотя бы принесут Геральту немного тишины и покоя, а большего он и не желал. Лютик, довольный разъяснениями, соблазнённый щедрой наградой и успокоенный тем, что проигрыш не грозит чем-то страшным, не стал терять времени на раздумья. Он встал, обошёл костёр и, поравнявшись с Геральтом, протянул ему руку для рукопожатия. — Что ж, ты предложил серьёзную сделку, истязатель уток, но я принимаю твой вызов, — руку его проигнорировали, и Лютик неловко убрал её за спину. Вместо ответа Геральт коротко кивнул, а когда Лютик открыл рот, строго сказал: — Мы начали, — и Лютик захлопнул рот, шлёпнув губами, как рыбёшка, и, к счастью, так же беззвучно. Вот так-то лучше.

***

Геральт был счастлив. Он покормил и почистил Плотву, поточил мечи, растолок, сидя у костра, заготовленные травы — и всё это в совершенном покое. Над биваком воцарилась такая тишина, что ему даже приходилось время от времени проверять, жив ли Лютик — для него болтовня была признаком жизни или хотя бы того, что он пребывал в сознании, а молчание могло означать или сон, или смерть. Впрочем, всё с Лютиком было хорошо. Он сидел на лежанке, по-детски скрестив ноги, с пером в руке, задумчиво переводил взгляд с листа бумаги на потемневшее небо, а когда его посещало вдохновение, что-то торопливо царапал — стихи, без сомнения, и розовый кончик языка выглядывал из уголка его губ, как всегда в минуты крайней сосредоточенности. Это было… мило. Но потом Лютик вдруг беззвучно зевнул, потянулся, и Геральт, заметив это, забеспокоился. Если Лютик устал, то скоро отправится на боковую, а если он отправится на боковую, то разговаривать уж точно будет не в состоянии, а если он будет не в состоянии разговаривать, то тогда… он выиграет пари. Вот курва. Геральту и в голову не приходило, что он может проиграть. Его гордость это бы не уязвило: он и раньше проигрывал в спорах и в карты и относился к этому легко. Перспектива потратиться на одежду его тоже не пугала: кошель после последнего заказа у него был полон, и даже изысканный вкус Лютика не смог бы пробить в нём ощутимую брешь. Но ещё одно обещание он дал бездумно и по нелепой прихоти и теперь сожалел о своей чрезмерной самоуверенности. «Я тебя сам искупаю, одену и сопровожу на бал». О чём он только думал? Излишне говорить, что ситуацией Лютик поспешит воспользоваться со всей наглостью, отчасти потому, что ему это было свойственно, отчасти — в наказание Геральту за его возмутительные сомнения. Он будет указывать ему, как его мыть и как одевать (и непременно будет просить сделать что-нибудь необычное или непристойное, просто потому, что может), и жалобам его не будет числа. Как же живо он мог это себе представить… «И куда тебе столько розмаринового масла, Геральт?! Я хочу пахнуть весенним утром, а не как жареный ягнёнок, которого подают на Бирке!», «Я искренне надеюсь, что ты будешь не столь энергичен, когда дело дойдёт до мытья моего хера, Геральт. При всей моей любви к трению ожоги в этом месте меня не прельщают», «Как так получается, что ты прекрасно можешь меня раздеть, но одеваешь так, словно пытаешься натянуть чулки на рыбу?» А на балу Лютик выставит его перед толпой высокородных вельмож, как призового пони, ведя под руку и, разумеется, ожидая, что Геральт будет поддакивать и кивать его россказням, петь ему дифирамбы и, что хуже, вести себя вежливо и учтиво. Он вздохнул. Сам виноват, конечно, и благородно с его стороны будет принять поражение с достоинством и изяществом. С другой стороны, ночь ещё только началась…

***

Молчать, сочиняя слова к новой песне, было нелегко. Обычно Лютик разговаривал сам с собой, повторяя строки, меняя слова, решая, какой вариант звучит лучше. А ещё он время от времени прерывался и спрашивал совета у Геральта, хотя сам толком не мог понять зачем — его ответы чаще всего оказывались совершенно бесполезны. — В мутном небе поёт жалейка… Геральт, что рифмуется с жалейкой? Тишина. Тишина. — Индейка. — Хорошо-о-о. Я пишу песню о том, как благородные рыцари теряют жизни на поле боя в кровопролитную войну, но, знаешь, я уверен, что найду, куда вставить индейку. — Геральт, каким словом ты бы описал кружево? — Кружевное. — Кружевное… кружево? — М-м. — Геральт, помоги-ка мне. Гм: Изысканно и лениво Она падает на покрывало, И волосы её распущены, как… как?.. — Как ты и твоё поведение. И удачи в поиске хорошей рифмы к покрывалу. Пусть от этого не было никакой пользы, но привычка укоренилась так крепко, что Лютику приходилось закрывать рот, чтобы очередной вопрос случайно не сорвался с языка. А ещё приходилось отводить от Геральта взгляд: по непонятной ему самому причине всё, что тот делал, наполняло Лютика любопытством и подталкивало к расспросам. «Что это за трава?», «Для чего этот эликсир?», а когда они случайно встречались взглядом, ему хотелось спросить: «О чём ты думаешь, Геральт?» «Скажи мне, о чём ты думаешь?» Пока он справлялся неплохо, и если будет продолжать в том же духе, то непременно выиграет пари, и награда, ох, эта награда… На первый взгляд, сильнее всего его должно было заинтересовать обещание искупать, но Лютик заранее знал, что его грубо поскребут тряпкой и небрежно обольют водой, если не для того, чтобы выразить недовольство, то попросту из-за неумения баловать и пестовать. Нет, на самом деле его заинтриговал бал… Им уже доводилось бывать вместе на светских сборищах. Вельможи не только хорошо платили Геральту за услуги, но и частенько закатывали пышные пирушки в честь успешно выполненного заказа. Обычно Лютику удавалось подавить сопротивление Геральта, убедив его, что долгосрочные связи стоят кратковременных страданий. Каждый раз когда выпадала такая возможность, Лютик сопровождал Геральта, воспевая его труды и — если получалось — свои собственные. Иногда это подкидывало одному из них дополнительную работу. Разумеется, было бы проще, если б Геральт и сам приложил немного усилий, но тот отказывался идти на компромисс и менять своё поведение ради власть предержащих, нередко вызывая переполох прямолинейными замечаниями и жуткими рассказами. Лютик был твёрдо убеждён, что делалось это всё намеренно. Впрочем, сколько слушателей приходило в ужас от его историй, столько же находило их глотком свежего воздуха, и вокруг Геральта всегда толпились люди. Он редко оставался на пиру до конца, но поддерживал Лютика, когда тот собирался пофлиртовать и завершить вечер в постели с какой-нибудь хорошенькой дамой (если это не грозило ненужной драмой или скандалом, разумеется). Поведение, вполне объяснимое для друга, но способное привести в уныние, учитывая, что этот самый друг поёбывал тебя с завидной регулярностью. К слову, когда интерес к Лютику проявлял какой-нибудь хорошенький господин, Геральт немедленно свирепел. Робких он отпугивал острыми взглядами, высокомерных и наглых — колкими насмешками. Лютику это нравилось. Однако выбранные слова: «сопровожу на бал» давали смутную надежду, что на этот раз Геральт отправится с ним в несколько ином качестве. Само собой, наивно было предполагать, что Геральт вдруг начнёт представлять его словами: «Это Лютик, иногда я делю с ним постель и с огромным удовольствием занимаюсь любовью, хотя в жизни ему в этом не признаюсь, он приносит в мою пустую несчастную жизнь радость и солнечный свет, и без его поддержки я бы не справился» вместо обычного «Это Лютик, бард, бабник, дуралей». И всё же его слова прозвучали… по-дружески, намекая, что Геральт хотя бы попытается вести себя прилично, будет меньше его дразнить и чаще бросать в его сторону тёплые взгляды. Они всегда обменивались взглядами, стоя в противоположных углах комнаты, увлечённые разговорами с высокородными гостями: случайно поднимали друг на друга глаза, и Геральт мягко улыбался, и Лютик улыбался в ответ, и все их жалобы, недовольство и препирательства становились бессмысленными в этот миг полного взаимного понимания. …В мечтах Лютика, правда, после этого Геральт непременно пробирался к нему сквозь толпу гостей, опускал ему на плечо руку и тихо говорил, что хочет уйти и Лютик уйдёт вместе с ним. А потом они возвращались в нанятые комнаты, и Геральт прижимал его к стене, целовал, снимал с него вечерний наряд, и всю оставшуюся ночь они пылко занимались любовью. …Само собой, этого никогда не случится. Во-первых, Геральт никогда не проявит инициативу первым, потому что он упрямый осёл. Во-вторых, они никогда не занимались любовью всю ночь: уже после одного раза с Геральтом Лютик обычно был невероятно измотан, а Геральт — который, вполне возможно, и мог продолжать до утра — был способен удовлетвориться близостью, даже если та длилась всего пару минут, и, довольный, почти сразу заваливался спать. И всё же мысль, что они вместе вернутся домой, грела…

***

Его приятные грёзы грубо прервал донёсшийся с другой стороны костра шум. Что-то знакомое и в то же время нет, низкий гудящий звук, с чуть меняющейся высотой. Лютик поднял голову, внимательно прислушался, пытаясь отыскать источник, но когда понял, что это за звук и откуда он исходит, едва смог поверить своим ушам. Разрази его гром. Геральт… пел. Хотя, пел это, конечно, громко сказано, он, скорее, бубнил слова, а если и попадал в ноты, то выходило это ужасно плоско. Как бы то ни было, но он явно старался. Лютик встряхнул головой, прищурился, но понять, что происходит, так и не сумел. Спустя несколько мгновений он медленно осознал, что это была одна из его песен (хотя исполнялась она сейчас на октаву ниже и с меньшим изяществом). О принцессе, которой пришлось ради своего королевства выйти замуж за нелюбимого. История не была уникальной, а песня — весёлой (в конце принцесса погибала жуткой смертью), но слушателям трагедии нравились, да и панихида отлично подходила такому монотонному и унылому исполнению.

***

Геральт наконец почувствовал долгожданный любопытный взгляд, но, как бы сильно ему ни хотелось поднять глаза, сделал вид, что ничего не замечает, и как ни в чём не бывало подбросил в огонь веток. С улыбкой кружили они по паркету, И он был влюблён, а она холодна. Так должны были звучать строки, но Геральт нарочно вместо «холодна» пропел «голодна», зная, как Лютик злится, когда кто-то путает слова в его песнях, как он беснуется, поднимает шум и пускается в бесконечные возмущённые разглагольствования. Его намеренная ошибка не осталась незамеченной. Боковым зрением Геральт увидел, как встрепенулся, точно вспугнутый заяц, Лютик, и медленно поднял голову. Лютик скорчил гримасу, без слов говорившую: «Что, курвина мать, ты поёшь, Геральт?» Это было бесценно. — Что-то не так, Лютик? — спросил Геральт с притворным беспокойством. Лютик широко развёл руками: «Как будто ты сам не знаешь!» — А, ты про песню. Звучит как-то неправильно, да? — Геральт медленно покивал, пытаясь изобразить на лице глубокую обеспокоенность, и предложил другой вариант: — И он был влюблён, а она… не одна? Лютик покачал головой. — Неумна? Лютик снова покачал головой. — Смущена? Недурна? Невкусна? — предлагал он рифмы одну за другой и уже не мог стереть с лица весёлое выражение. Лишь тогда Лютик догадался, что Геральт, как какой-то глупый невоспитанный ребёнок, коварно мешает ему выиграть пари. Он перевернул один из черновиков, быстро нацарапал на нём жирными, заглавными буквами всего одно слово, подчеркнул и, склонив голову к плечу и недовольно поджав губы, поднял листок: БОЛВАН. Геральт тихо рассмеялся. — Ну-ка, ну-ка, Лютик, это же грубо. Лютик перевернул ещё один черновик и написал: ТАК НЕЧЕСТНО. Наивность этого утверждения, как и вырвавшийся у Лютика раздражённый вздох, показались Геральту в равной степени очаровательными и смешными. Он поднялся со своего места, обошёл костёр и остановился у лежанки Лютика. — Нечестно? — повторил он, присев перед ним на корточки. — Такова жизнь, Лютик, — обиженная гримаса, которую тот скорчил в ответ, безмерно его порадовала. Геральт скользнул взглядом по распахнутому воротнику пышной рубахи, по разведённым, согнутым в коленях ногам. Сидя так близко, он чувствовал тепло его тела, слышал биение сердца и особенно остро ощущал его запах — соблазнительную смесь масла для волос, мыла, пота после дня, проведённого в дороге, и чего-то уникального, связывавшего это всё воедино и неизменно подсказывавшего Геральту, что Лютик где-то рядом. Этот запах он ощущал каждый раз, когда в минуты близости прижимался носом к его коже. Хер напрягся, и хотя сначала Геральт собирался вынудить Лютика заговорить, подначивая лишь словами, ему в голову пришла ещё одна мысль… Лютик, растерянно уставившийся Геральту в лицо, не сразу заметил, что тот забрал у него и отложил в сторону исписанные листы. А ладонь на груди он заметил, лишь когда его лёгким толчком уронили на спину. — Я знаю, что точно развяжет тебе язык, — сказал Геральт с ухмылкой, глядя на Лютика сверху вниз озорно заблестевшими жёлтыми глазами. Выражение его лица, да и сами слова заставили Лютика насторожиться. Этот взгляд был ему отлично знаком: именно таким взглядом Геральт смотрел на него, когда хотел немного пошалить в постели. Но и на чудище, доставившее ему немало хлопот во время боя, он тоже так смотрел — прежде чем нанести последний удар. Что-то похожее на мстительное наслаждение… и да помогут Лютику боги, если это оно и было… Геральт оседлал его колени, притиснул икры своими, и кожаные сапоги скрипнули друг о друга. Потянувшись к лёгким бирюзовым штанам, он быстро расправился с застёжками, сунул пальцы под пояс и спустил штаны почти до колен. Ухмылка медленно сползла с его лица. Вялый хер безвольно лежал на яичках, спрятав головку под капюшоном из крайней плоти, и напоминал испуганного червяка. Геральт нахмурился. — У тебя… не стоит, — глупо заметил он. Что с этим делать, он не знал. У Лютика, нетерпеливого и жадного в постели, хер обычно стоял, как каменный, задолго до того, как Геральт начинал его раздевать. А ещё он наивно полагал, что его инициативу оценят: в конце концов, он никогда не проявлял её первым (причин, подобных той, что выпала нынче вечером, обычно не было). Геральт поднял взгляд: глаза у Лютика были как блюдца, брови взлетели высоко вверх, подбородок почти слился с шеей. Он выглядел… испуганным? Осознав двусмысленность ситуации, Геральт опустил голову и тихо рассмеялся: что ж, в искусстве соблазнения он явно был не силён. — Ты думал, я схвачу тебя за яйца и стисну так, что у тебя глаза из орбит выскочат? — спросил он. Лютик неловко скривил губы и медленно пожал плечами, без слов говоря: «Возмо-о-о-жно». — Я бы никогда так не сделал, — сказал Геральт, и Лютик почувствовал укол вины, что такое о нём подумал. — …Хотя… — добавил Геральт, поразмыслив, — это точно развязало бы тебе язык… С незлым упрёком Лютик легонько шлёпнул его по руке, и Геральт ухмыльнулся, но постепенно его ухмылка превратилась в мягкую, едва заметную улыбку. — Нет. Я думал о чём-то более… приятном… — сказал он и заскользил ладонью вверх-вниз по внутренней стороне голого бедра. Именно в этот момент Лютик догадался, что его… пытаются соблазнить, впервые за всё время их связи; выходило это двусмысленно, исполнено было неуклюже… и всё же попытку он оценил. Он перехватил ласкающую его бедро руку, прижал себе между ног, чтобы Геральт знал наверняка: эти прикосновения желанны. Но твёрдо решил, что даже они не заставят его нарушить молчание. Нежно покатав пальцами яички, Геральт улыбнулся и опустил взгляд на вялый хер: — И куда же ты спрятался? М-м? — спросил, поглаживая его ладонью и пропуская между пальцами. Лютик, почувствовав, как к херу прилила кровь, с шумом втянул воздух; ещё пара движений руки — и хер встал, из-под крайней плоти обнажилась розовая головка. Геральт склонил голову набок: — Вот куда ты спрятался… — прошептал он самодовольно, и у Лютика вспыхнули щёки. Кажется, Геральт не имел ни малейшего понятия, что иногда его действия и слова могли вызвать мучительную неловкость. Геральт стянул с приподнявшегося на локтях Лютика сапоги и штаны, отбросил их в сторону, оставив его в одной рубахе, резко сплюнул себе в руку и снова обхватил его хер, двигая вверх-вниз мозолистой ладонью, пропуская головку через сложенные в кольцо пальцы с влажным от тёплой слюны звуком. — Видишь? Не так уж всё и плохо, — сказал он. Лютик кивнул и, не отводя взгляда, потянулся к Геральту, вслепую скользнул кончиками пальцев по кожаным штанам. Когда он нащупал сквозь ткань твёрдую линию хера, рука у него дёрнулась. Увлёкшись, Геральт не сразу заметил ищущие пальцы, но когда они легонько коснулись его в паху, удовлетворённо хмыкнул и придвинулся ближе. — Ты этого хочешь? Ещё раз кивнув, Лютик поднял глаза и нетерпеливым взглядом уставился ему в промежность — Геральту пришлось взяться за пуговицы на штанах. Заметив, что Лютик в ожидании вытянул вперёд руку, он не удержался от улыбки. Он расстегнул только первые три пуговицы и придвинулся на пол-ладони, ожидая, что Лютик сам сунет руку в гульфик и высвободит его хер из складок ткани, — хотел нежно его подразнить. Лютик, однако, продолжал пялиться на его штаны, как будто ждал, что хер появится сам, по мановению Хаоса, а когда этого не произошло, уставился на Геральта с самым глупым выражением лица из всех, что тому доводилось видеть, с неподдельным, наивным недоумением: «А где хер-то?» Геральт поджал губы и покачал головой. Ну что за безнадёжное создание. Из опасения, что его опять не так поймут, он перехватил руку Лютика за запястье и сунул в расстёгнутый гульфик. Сообразив, наконец, чего от него хотят, Лютик просиял и одарил Геральта красноречивым взглядом: «Ага, теперь-то я понял», нащупал тёплую, гладкую кожу хера и, крепко сжав его, медленно высвободил из тесной ткани. То, как хер тяжело качнулся, а потом встал прямо, блестя выступившими на кончике каплями, привело его в восторг. Размазав капли по ладони, Лютик откинулся на лежанку и начал плавно и ритмично двигать рукой, время от времени изящно крутя запястьем, чтобы потереть под головкой и по ней. Геральт, сидевший верхом на его бёдрах, издавал на это короткие довольные вздохи. Разница в мастерстве была заметна, и всё же Геральт снова обхватил хер Лютика рукой и подстроился под его темп в надежде, что даже если усердие не сойдёт за искусность, то хотя бы не останется незамеченным. Впрочем, жалоб Лютик пока не высказывал. Однако спустя всего минуту неспешных взаимных ласк Геральт заметил, с каким вниманием Лютик уставился на головку его хера, как облизнул губы и попытался сесть. Ничего сделать он, разумеется, не успел, — Геральт толкнул его на лежанку. — Не сегодня, Лютик, — усмехнулся он, с лёгкостью пресекая его попытки. — В конце концов, с набитым ртом ты точно говорить не сможешь. Лютик это знал. И хотя подобные ласки нравились ему сами по себе, сегодня он хотел отсосать Геральту, потому что это был идеальный способ занять рот. — …Или это и был твой план? — Геральт понимающе приподнял бровь. Лютик уставился на него потрясённым, обиженным взглядом, как будто это предположение оскорбило его до глубины души. Геральт, видевший его насквозь, с улыбкой кивнул: — Это и был твой план. Умно… почти, — он вытянулся над Лютиком, прижался теснее, задел его хер своим, ткнулся головкой под головку, и Лютик дёрнулся, подавшись бёдрами навстречу: может быть, и просто от неожиданности, но Геральту вдруг подумалось, что причина такого энтузиазма скрывалась в новизне ласки. — М-м? — реакция Лютика его повеселила. — Предлагаешь скрестить клинки? На самом деле Лютику это и в голову не приходило, уж точно не в таких выражениях, но мысль пришлась ему по душе: он резко качнул бёдрами вверх, чтобы его хер коротко прижался к херу Геральта, и снова опустился на лежанку. Геральт упёрся обеими руками в землю над его плечами и, прижавшись бёдрами, начал медленно ими покачивать, так, чтобы оба их хера тёрлись друг о друга. Лютик заворожённым взглядом смотрел вниз: тяжёлый хер Геральта прижимался к его херу, медленно, неуклюже двигался, соскальзывая и зарываясь в волосы на лобке. Неуверенного в себе мужчину столь наглядное сравнение размеров, пожалуй, могло выбить из колеи, но Лютику нравилось, как крупный хер Геральта выглядел рядом с его, небольшим и изящным. И как же много с него натекало предсемени, боги. Разумеется, Лютик к этому уже привык, всегда думал, что это такая ведьмачья особенность. Но одно дело знать, а другое видеть, особенно под таким углом: как частые крупные капли выступают на головке, как они медленно скатываются ему на живот и хер, как превращаются в вязкие липкие ниточки, рвущиеся с каждым плавным движением Геральта… — Как думаешь, они неплохо смотрятся вместе? — раздался в тишине рокочущий голос. Лютик, не поднимая очарованных глаз, кивнул, но когда Геральт согласно хмыкнул в ответ, от удивления вскинул взгляд: с лёгкой улыбкой на губах Геральт смотрел вниз. То, что такие ласки могли ему понравиться, стало для Лютика настоящим откровением. Даже сердце забилось сильнее и чаще, преисполнившись радости. Подняв руки, он стиснул покрытые колючей щетиной щёки и осторожно потянул Геральта на себя, чтобы поцеловать. Тот привычно заупрямился. Усилия и время, требовавшиеся, чтобы притянуть его ближе, кому-нибудь могли показаться возмутительными, но Лютик был упрям и терпелив, и, в конце концов, ему удалось прижаться к губам Геральта своими. Он знал, что такие нежности всё ещё даются Геральту тяжело из-за их откровенно романтической природы, поэтому подался вперёд и, легонько прикусив Геральту нижнюю губу, потянул, улыбнулся нахально, как будто подначивая, — с таким вызовом суровому, закалённому в боях ведьмаку справиться было проще. Геральт ответил с яростным пылом: ухмыльнулся по-волчьи, игриво зарычал, схватил Лютика за волосы и, запрокинув ему голову, впился в губы, скользнул языком в его рот, отрываясь, только чтобы остро и коротко укусить. Такие сражения были Лютику знакомы, и в очередное он бросился со всей страстью: стиснув Геральту щёки и покрывая его лицо быстрыми поцелуями и укусами, прижимаясь хером к его бедру резкими, короткими движениями. Но чем напористее он становился, тем быстрее этот напор исчезал из движений Геральта: рука в волосах разжалась и теперь лишь мягко поддерживала под затылок, поцелуи стали глубже и чувственнее. Лютик улыбнулся. С другими любовниками всегда было наоборот: забыв о сдерживающих их запретах, они становились решительнее и грубее. А Геральта как будто наполняла нежность. Возня и поцелуи, должно быть, пробудили в Геральте вполне определённые желания: оторвавшись от Лютика, он дёрнул уголками губ, склонился к его уху и прошептал: — Раздвинь ноги. От приказного тона хер у Лютика дёрнулся, но, несмотря на это, он толкнул Геральта в плечо и покачал головой. Геральт послушно отодвинулся и уставился на него, но, к счастью, с лицом скорее растерянным, чем оскорблённым. — Хм. Ты не хочешь мой хер? Глупость какая. Разумеется, Лютик хотел, как и в любой другой раз, просто он надеялся, что сегодня они обойдутся одними прикосновениями — и тогда он точно сможет сдержаться. Но соблюдать тишину, когда Геральт его ебёт, — это было выше его сил. Он уже пытался: и заглушать свои крики подушками в гулких комнатах постоялых дворов, и зажимать рот ладонью, и закусывать рукав рубахи, но каждый раз терпел неудачу. Каждый. Не то чтобы это было невозможно. Он бы, пожалуй, справился, если бы Геральт был с ним очень-очень нежен, но нужно как-то это ему объяснить. Он вскинул руку, убедился, что привлёк внимание Геральта и прочертил в воздухе изящную изогнутую линию, слева направо и обратно, словно дирижировал в такт нежнейшей мелодии. Геральт очень внимательно проследил за его жестом, явно пытаясь расшифровать, нахмурился, прищурил глаза, с чертовски серьёзным выражением скривил рот и брякнул: — Лодка. Лютик моргнул, замер и вдруг резко прижал ладонь ко рту, силясь сдержать распиравший изнутри смех. Как ему только в голову могло прийти, что в такой момент с ним начнут говорить о лодках?! Лютик зажмурился, в уголках глаз у него выступили слёзы, плечи затряслись от хохота. Геральт скрестил руки на груди и смерил его хмурым взглядом. — Значит, не лодка, — заключил он без тени улыбки, и у Лютика по щекам потекли слёзы. Откинувшись на лежанку, он замотал головой. — Мне кажется, ты как-то несерьёзно к этому относишься, Лютик, — проворчал Геральт с напускным недовольством. Смех Лютика он с трудом мог назвать заразительным, но иногда ему нравилось видеть, как тот хохочет: как собирается лучиками мягкая кожа в уголках глаз, как пунцовеют щёки, как изгибается в искреннем ликовании маленький рот. Своё удовольствие Геральт выказывал и того реже, чаще облекал его в лёгкое раздражение или делал вид, что его терпение на исходе. Лютик сделал глубокий вдох, с грехом пополам обуздал себя и, широко улыбаясь, погладил Геральта по руке — в утешение. Тот стоически это вытерпел, с любопытством наблюдая, как Лютик выбрался из-под него, стянул через голову белую рубаху, а потом снова вскинул руку, призывая к вниманию. Опустившись на колени, он выставил руки перед собой, словно обхватив ими невидимого любовника, и резко задёргал бёдрами, тыкая хером в воздух. Что ж, теперь Геральт с чистой совестью мог сказать, что видел в этой жизни всё. Ещё в совсем недавнем прошлом, увидев такое, он бы немедленно поднялся и ушёл, решив, что с такими бедами с головой даже ведьмак не поможет, но в случае с Лютиком подобное поведение было неотъемлемой частью его шарма. Их близость частенько была неловкой, нередко — нелепой, но всегда игривой, удивительной и… забавной. С другими любовниками такого не было никогда. Поэтому Геральт испустил сокрушённый вздох и, сдавшись, решил подыграть. — Быстро, — предположил он. Лютик помахал рукой, словно говоря: «близко, но не то». Ещё несколько мгновений понаблюдав за его дикими движениями, Геральт наклонил голову набок: — Глупо. В ответ его смерили равнодушным взглядом из-под полуприкрытых век (Геральту понравилось), а потом Лютик наморщил лоб, оскалился и начал двигаться ещё быстрее и резче. — Грубо. Лютик кивнул, скрестил перед собой руки и покачал головой. — Не грубо. Снова кивнув, Лютик вернулся к своей шараде, но на этот раз начал двигаться медленно и… неожиданно грациозно. На мгновение Геральт забыл об абсурдности ситуации и с удивлением понял, что его завораживают плавные движения Лютика, то, как вздрагивают его мышцы от покрытой густыми волосами груди до узких бёдер, то, как его возбуждённый, с влажной блестящей головкой хер снова и снова входит в невидимого любовника. Это было ритмично, почти чувственно, и, несмотря на то, что раньше подобная мысль никогда не приходила Геральту в голову, он вдруг понял, что Лютик с его неумением заигрывать (даже у Геральта выходило лучше) и сомнительной репутацией неуклюжего любовника (которую Геральт, между прочим, мог засвидетельствовать), знал, как доставить удовольствие с помощью хера… Мысль его всё же рассмешила: так это или нет, он не узнает по одной причине — выебать себя он Лютику не даст. Никогда. — Медленно? — сделал он ещё одно предположение. Лютик ласково погладил невидимое плечо, наклонился и запечатлел на нём невесомый поцелуй, и хотя делалось это всё на показ и с определённой целью, выражение лица у него при этом было удивительно искренним. Наверняка он и любовником был сентиментальным… — Нежно. Ты хочешь, чтобы я выебал тебя нежно. Лютик беззвучно хлопнул в ладоши и откинулся на спину, заложив руки за голову и раздвинув ноги. Геральт не знал, то ли смеяться, то ли плакать от нелепости ситуации, поэтому устроился между широко разведённых бёдер и улыбнулся: — Думаю, с этим я справлюсь. Лютик, довольный тем, что благодаря его усилиям, они так быстро пришли к взаимопониманию, улыбнулся в ответ. Высвободив из-под головы одну руку, он поднёс её к губам, медленно сунул в рот средний палец и начал старательно его посасывать — из практических соображений, само собой, красоваться у него и в мыслях не было. Но то, как уставился на него Геральт, привело Лютика в восторг: выражение лица было, конечно, нечитаемым, но плотоядный взгляд выдавал с головой. Приподняв бёдра, Лютик скользнул покрытым слюной пальцем под мошонку и очертил пару влажных кругов по краям входа. Геральт не отводил взгляда. Это действо, происходившее, возможно, не исключительно с мужчинами, но определённо чаще, возбуждало его сильнее, чем хотелось признавать. До Лютика он мало что знал о таких утехах, может быть, поэтому и находил их удивительно волнующими, а, может быть, ему просто нравилось, как Лютик ими занимался. Он ласкал себя без суеты, которую обычно поднимал по любому поводу, расслабленными, уверенными движениями, не отрывая от Геральта беззастенчиво открытого взгляда. Когда Лютик скользнул пальцем внутрь, у Геральта запульсировал хер, он представлял, какой он тесный, горячий и как туго на нём сожмётся. Он с трудом отвёл взгляд — только чтобы торопливо скинуть с себя одежду, снова устроился у Лютика между ног и пару раз провёл ладонью по своему херу. Иногда, пока Лютик себя растягивал, Геральт молча за ним наблюдал, иногда — неспешно подрачивал свой хер, размазывая по стволу предсемя, и время от времени тыкался головкой Лютику в бедро: тот в ответ или смеялся, или жаловался на его нетерпение… но сегодня Геральт хотел чего-то другого, чего-то большего. К тому же без посторонней помощи Лютик точно молчание не нарушит, — рассудил он. Даже в слабом свете костра Лютик сумел разглядеть, как переменилось у Геральта выражение лица, и понял, что тот принял какое-то решение, но какое именно, разгадать не мог. Когда Геральт потянулся рукой к его херу, Лютик подумал, что тот хочет его приласкать, но Геральт просто собрал пару скромных выступивших на головке капель загрубевшим мозолистым пальцем. И лишь когда Геральт коснулся кончиком его дырки, Лютик сообразил, что тот собирается сделать. Он застыл, не шевелясь, а Геральт прижал свою руку к его, надавил на дырку, пытаясь втиснуть вдоль его пальца свой, длинный и толстый, — понемногу, постепенно и осторожно растягивая. Лютик попытался расслабиться, но когда палец скользнул глубже, не сумел сдержать тихого вздоха, а когда он вошёл внутрь полностью, уставился на Геральта, широко распахнув глаза и дыша открытым ртом, оглушённый и растерянный. Так они и замерли оба, с плотно зажатыми внутри его тела пальцами. — Я решил, что помощь тебе не помешает, — бросил Геральт небрежно, как будто помогал донести седельные сумки из конюшни в комнату или сварить похлёбку. Пожалуй, оно было даже к лучшему, что Лютик не мог говорить, иначе непременно бы его подковырнул, и с сарказмом. Не успел он придумать, что ответить на это без слов, как Геральт крепче сжал его руку и заскользил двумя их пальцами вперёд-назад. Лютика пробила дрожь, сердце заколотилось в груди, как бешеное, на теле выступил пот, щёки запылали от странных, новых и волнительных ощущений, описать которые, несмотря на богатейший словарный запас и творческую жилку, он не мог. И всё же дело было не только в самих ощущениях, но и в мысли, что они делают это вместе. Геральт почувствовал, что Лютика бросило в жар, услышал, как часто забился у него пульс, и хотя его собственное сердце билось ровнее и спокойнее, кровь к херу оно несло тяжёлыми и мягкими волнами. Он твёрдо прижал свой палец к пальцу Лютика, чуть согнул их, поглаживая нежные стенки, и когда они вдвоём надавили на небольшую железу внутри — Лютик обычно называл её «местом удовольствия», — тот вдруг хрипло выдохнул. Этот звук вполне можно было счесть за нарушение условий пари, и Геральт, продолжая двигать пальцем, счёл нужным об этом упомянуть: — Осторожнее, Лютик, — голос у него звучал слегка самодовольно. Слабо кивнув, Лютик опустил вторую руку, обхватил свой хер и начал медленно поглаживать. Было ли тому виной представшее взору Геральта зрелище: как Лютик ублажает себя, пока они вдвоём его растягивают, или же мысль, что Лютик может кончить до того, как его возьмут, но Геральта вдруг охватило острое желание обладать. Он удобнее перехватил Лютика за руку и медленно вытащил оба их пальца. Лютик тут же вскинул голову и уставился на него с возмущением кота, которого вдруг перестали наглаживать. — Не смотри на меня так, Лютик, — улыбнулся Геральт, плюнул в ладонь и размазал слюну по херу. — Тебя ждёт кое-что получше. Он придвинулся ближе, прижал колени Лютика к груди и, размазав немного слюны по входу, надавил на него головкой хера. Лютик сделал глубокий вдох и, выдохнув, расслабился. Геральт старался не спешить, в конце концов, он обещал, что будет нежен, несколько раз вставил самый кончик, не проникая глубоко, но потом начал надавливать сильнее, постепенно открывая Лютика своим хером. То, что его медленно поёбывали одной только широкой головкой, Лютику, судя по всему, нравилось. Приоткрыв рот, он выгнул шею и, вертя головой из стороны в сторону, пытался разглядеть место, где соединялись их тела. Попытка была бесплодной, учитывая угол и то, что ему мешал собственный хер и яички, но Лютика это не останавливало, как будто слепая вера могла победить логику. Следующий толчок был сильнее, крупная широкая головка проскользнула внутрь, растягивая дырку, и Лютик вздрогнул всем телом, беззвучно ахнул, но сумел сдержаться и не издать ни единого звука. — Ещё? — спросил его Геральт. Он кивнул. Хер скользнул внутрь плавно и невероятно медленно. Больно не было, только обычное немного неприятное давление. То, что перед этим его немного растянули, помогало не сильно, и Лютик плотно сжал губы, чтобы заглушить рвущийся из горла гортанный стон. Глаза у него закрылись сами собой. Несмотря на все усилия Лютика, Геральт услышал тихий, напряжённый писк. Это не было нарушением условий пари, скорее уж верным признаком того, что Лютику становилось всё сложнее бороться с собой. Наверное, Геральту стоило обрадоваться, в конце концов, это и было его целью, но почему-то вместо радости он испытал странное свербящее чувство и впервые за вечер задался вопросом, так ли он хочет выиграть глупое пари. Поэтому вместо того, чтобы предостерегающе цыкнуть или подразнить, он скользнул ладонью Лютику под голову и издал успокаивающее «ш-ш-ш-ш». Лютик замер, приоткрыл сначала один глаз, потом второй, окинул Геральта задумчивым взглядом, уверенный, что тихое шипение было плодом его воображения. Но то, как Геральт прижимал его к себе и поглаживал по загривку, убеждало в обратном. И Лютика вдруг поразила мысль, что Геральт… пытался помочь ему выиграть. Он имел полное право на него злиться — за коварство, но неожиданная перемена в хитром плане и принятое решение поступить правильно, даже если это будет стоить ему победы, было невероятно милым и так похоже на Геральта, что Лютик ничего не смог с собой поделать. Он улыбнулся, обнял Геральта обеими руками за шею и дёрнул головой, чтобы тот продолжал. — Ты готов? — спросил Геральт, улыбнувшись в ответ. Лютик кивнул. — Больше пищать не будешь? Лютик покачал головой. — Вот и славно. Геральт нежно толкнулся бёдрами, чтобы Лютик точно знал, чего ожидать, и, не увидев в его глазах напряжения, начал медленно двигаться. Выражение лица у Лютика было безмятежное, пожалуй, даже блаженное. Он больше не выгибал шею, чтобы разглядеть хоть что-то, откинул голову на лежанку и смотрел на Геральта из-под полуопущенных тяжёлых век. Рот его был приоткрыт, но с губ срывались лишь шумные вздохи, время от времени прерывавшиеся всхлипами. Некоторое время они двигались в неспешном ровном темпе, пристально глядя друг на друга, но, в конце концов, Лютик потянул Геральта за плечи, намекая, что ему хочется большего. — Быстрее? — спросил тот. Лютик кивнул. Он, конечно, немало усилий приложил, чтобы сегодня его выебали нежно, но, несмотря на это, тело начала наполнять нервная энергия и желание почувствовать внутри более быстрые и резкие толчки. Геральт подчинился с радостью — другого Лютик от него и не ожидал. От сильных движений он задрожал. Дыхание перехватило. По внутренней стороне бёдер потекли капельки пота Вскинув на Геральта взгляд, он заметил, что и у него на коже блестит пот, щёки чуть порозовели, а дыхание больше не было спокойным и медленным. Притянув его ближе, Лютик опустил руки ему на плечи и впился пальцами в твёрдые мышцы. В ответ Геральт крепче прихватил его под шею, чувствуя, как их близость привычно переходит из желания в страсть, и задвигался ещё быстрее, вбиваясь короткими толчками. Теперь цель у них была одна — скорее кончить. Должно быть, для Лютика это оказалось чересчур: он зашипел сквозь стиснутые зубы, лицо у него побагровело и приняло выражение отчаянное и ошеломлённое, и вдруг… — Р-р-р-р-блядь, Геральт! — выкрикнул он, и слова вырвались с такой силой, что на подбородок брызнула слюна. В листве захлопали крылья, с дерева взмыла вспугнутая стайка птиц. Геральт резко замер, удерживая Лютика на месте. Тот, тяжело дыша, откинул голову на лежанку. — Вот курва, — прохрипел он, признавая поражение. Вот и всё. Он только что проиграл пари. — Не повезло тебе сегодня, Лютик, — выдохнул Геральт, но улыбка его была мягкой и сочувственной. — …Я не… это не… да неважно… — Лютик слабо помотал головой, хватая ртом воздух. — Давай же… давай… выеби меня… Другого Геральт и не хотел, и был рад услышать, что их желания совпадают, был просто рад услышать его голос. Он привстал, положил одну ногу Лютика себе на плечо, вторую, согнутую в колене, прижал к земле. Вытащив хер почти полностью, он сплюнул на него, и когда слюна потекла по бокам, снова резко толкнулся внутрь. Лютик застонал. Под таким углом головка хера тёрлась о простату, и чем быстрее Геральт двигался, тем сильнее нарастало напряжение внутри. — Боги… да, вот так… блядь… как хорошо… — тяжело дыша, он схватил свой хер и резко задвигал по нему ладонью. — Не останавливайся… не останавливайся… я сейчас… — он кончил с коротким вскриком, и капли семени брызнули на живот, на грудь и на лежанку. — Курва, — рыкнул Геральт, чувствуя, как от одного взгляда на Лютика и звука его голоса приближается пик удовольствия. Всего несколько мгновений, всего несколько толчков, и он замер, излился со стоном, чувствуя, как напрягается хер с каждым долгим, приятным выплеском семени. Лёжа под ним, Лютик молча наблюдал, как меняется выражение порозовевшего лица, и покорно позволял себя заполнить, пока Геральт наконец, наконец не иссяк. А потом Геральт стряхнул его ногу с плеча, устало вздохнул и невпопад выругался. Когда хер выскользнул из него, Лютик еле слышно ахнул и улыбнулся. Он обмяк на лежанке, пытаясь отдышаться, и поднял глаза на полное звёзд небо. Вскоре Геральт к нему присоединился; и так они и лежали вдвоём, тихо, молча, нагишом посреди сонного леса…

***

— Что ж, — начал Лютик после нескольких минут тишины, — похоже, боги решили, что этот мир не готов к наряду канареечного цвета, — не одежда была причиной, по которой он хотел победить, но нужно было как-то смириться с проигрышем. — Впрочем, не бери в голову, хорошо? В конце концов, я всегда могу получить его старым дедовским способом, ну, знаешь, подкопить деньжат. Я, правда, терпеть не могу это делать, да и не получается у меня не тратить всё до гроша. Но это неудивительно. Однажды меня обокрали, и я решил: «Чёрт возьми, если бы я успел потратить деньги, у меня нечего было бы красть». Да и живём всего один раз, и… — Я сдержу обещание. Лютик повернул к Геральту голову и озадаченно нахмурил брови. — Что?.. — Я сказал, что сдержу обещание. Лютик перекатился набок и посмотрел на него сверху вниз. Нет, нет, он же не всерьёз это сказал. — Что ты такое говоришь? Это было не обещание, это было пари, и я проиграл. — Я… играл нечестно, — сказал Геральт с лёгким сожалением в голосе. — Мягко сказано. Я бы назвал это презренным саботажем. Но как же твоё философское… — голосом глубоким и в попытке изобразить Геральта преувеличенно хриплым Лютик повторил: — «Такова жизнь, Лютик»? Геральт медленно пожал плечами. — Иногда такова… Иногда не такова. Вполне ожидаемый ответ, пожалуй, даже типичный для Геральта, простой, расплывчатый, но содержащий в себе неоспоримую истину, намекавшую на глубокое понимание мира. — Ты… это сиюминутная прихоть? Геральт улыбнулся. — Нет. — И когда же ты принял это решение? — Когда понял, что ты проиграешь. С тихим, недоверчивым смешком Лютик покачал головой. Значит, когда Геральт одарил его широкой, грустной, сочувственной улыбкой и сказал: «Не повезло тебе сегодня, Лютик», он уже знал, что так поступит. Видимо, просто хотел увидеть его реакцию. Коварный дьявол. Впрочем, какое это имело значение, ведь он такое решение принял. И чего удивляться — в этом и был весь Геральт, и за это (среди прочего, разумеется) Лютик так сильно его любил. — К тому же, — продолжал Геральт повеселевшим голосом, — было бы жестоко лишить тебя награды после унижения, которое ты испытал во время своей коленопреклонённой пантомимы. Лютик коротко и резко хохотнул. — Ха! Боги, нет! Это не было унизительно! Ты бы видел, что я могу устроить, когда пьян! — Видел. Не раз. Чудовищное зрелище. Лютик хихикнул и дружеским жестом хлопнул Геральта по руке. — Итак, ты готов сопроводить меня на бал и пообщаться со знатью? — Да. И даже готов великодушно упомянуть о твоих достоинствах. Если вспомню парочку. — Расскажешь всем о моих героических подвигах, да? — Я сказал, что буду говорить о тебе только хорошее. Я не обещал при этом врать. Справедливо, героизм никогда не был его сильной стороной. — Значит, у меня всё-таки есть достоинства? — Я же говорю: парочка, — ответил Геральт, — и тонкость явно не одно из них, — добавил он с улыбкой и наклонил голову к плечу. — Разумеется, столь высокая похвала привлечёт к тебе внимание бесчисленных поклонников. И тебе даже придётся выбирать, с кем из благородных дам скоротать ночь. Геральт ожидал ответ восторженный или дерзкий. «Ты предлагаешь мне довольствоваться лишь одной?» — представил он голосом Лютика, но тот лишь улыбнулся, вяло, вымученно и… печально. — Хм? Что не так? — Что если… — Лютик потеребил край лежанки. Голос у него звучал тихо и нерешительно. — Что если я не захочу скоротать ночь ни с одной из них? Что если я захочу уйти с кем-то другим… с кем-то вроде… тебя? Геральт почувствовал, как губы снова растягивает улыбка. Дело было не в наряде, не в мытье и не в желании выставить его напоказ перед толпой знатных дураков. Лютик просто хотел, чтобы Геральт сводил его на пирушку… а потом вернулся вместе с ним домой. — Это… тоже неплохо звучит, — тихо сказал он. Уголки рта у Лютика изогнулись вниз, так он пытался сдержать довольную ухмылку, а потом его лицо приобрело ласковое и нежное выражение, такое же, неожиданно понял Геральт, как было и у него самого. Он прочистил горло и поспешил перевести разговор. — Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что я не танцую, — он вздёрнул подбородок и услышал, как Лютик рассмеялся. — Ну, до сегодняшнего вечера ты ещё и не пел, но, как я погляжу, оправдывать чужие ожидания ты не любитель. — Я бы не назвал это пением. — Поверь, многие с тобой согласятся, — буркнул Лютик, поднял брови и легонько толкнул Геральта в плечо. — М-м. — Вот что я тебе скажу. Давай я оставлю ведьмачью работу тебе, а ты, так уж и быть, оставь мне ремесло барда. Геральт улыбнулся. — Отличная мысль. — …Но это, разумеется, при условии, что ты правда не хочешь ему обучиться, — продолжил Лютик задумчиво. — Я бы мог дать тебе пару уроков. Но предупрежу сразу: учитель я строгий. Тебе придётся практиковаться каждый день. И если ты достигнешь мастерства, что с продемонстрированными тобой талантами займёт годы, я, может быть, позволю тебе петь вместе со мной. О-о-о, погоди-ка, это же гениально. Мы могли бы стать дуэтом бардов! Мы бы непременно прославились. Волк и Жаворонок, нет, нет, я должен идти первым… да и «жаворонок» звучит слишком легкомысленно. Ласточка и Волк… фу, ерунда какая-то… Тогда… Под знакомый, желанный звук его голоса Геральт закрыл глаза и медленно погрузился в сон.