But no one ever tells you that forever feels like home/Sitting all alone inside your head. Stone Sour
24 апреля 2022 г., 00:02
2018г.
— Поставлю в вазу? — Если сумеешь отыскать, — Тери оперлась на осторожно прикрытую дверь и следила за человеком, уверенно шагающим в её доме. Арми улыбнулся уголками губ и, несколько раз прокрутившись практически на одном месте, уселся на диван, вытягивая руку, держащую сиреневые цветы: — Я сдаюсь. Тери молча подошла к мужчине и, перехватив букет в его руках, ненарочно резко отпрянула. Заметив, что этот жест был обнаружен, опустила глаза в пол, тогда, всё же решившись вновь забрать цветы, фактически выдернула их из ладони Арми. Хаммер, не ожидавший подобной реакции, широко улыбнулся и сделал вид, что неловкости не было. Впрочем, то мгновение явилось лишь слабым звоночком предстоящих трудностей. Рука, до которой случайно дотронулась девушка, была сжата в кулак. Арми огляделся, когда зашумела вода и Тери отвлеклась на наполнение импровизированной вазы, рассматривая окружавшее его убранство — казалось, с той встречи в этом доме, что была около месяца назад, ничего не изменилось. Внутри всё так же царил бесконечный минимализм и отсутствие признаков обустроенности, налаженности быта. Арми с сомнением смотрел в спину девушки и не знал, как оправдать своё нахождение здесь в первом часу ночи. В такое время никто на чаи не заявляется. Правильные слова сформулировать так и не получалось: на языке вертелось нечто вроде вполне искренних и честных рассказов о переживаниях, которые сменялись откровенной дурашливой ложью, а за ней приходила полная немота и никаких смыслов. Он не знал, что бы такое произнести, желательно порядочное и уклончивое, чтобы не рассказать слишком многого, но и не солгать. Нет, в этот дом он пришёл точно не за ложью. «А зачем?» — безусловно, спросит она. «Не придумал», — ответит Арми и будет в большей степени прав. — Чай, — у его ног на маленьком журнальном столике образовались две чашки чая и корзинка со всякими снеками, — персиков нет. Могу предложить сухофрукты, — Тери под растерянным взором мужчины уселась на пол, поджав под себя ноги, и, как ни в чём не бывало, прикоснулась губами к чашке. «Чай и персики», — словно в трубу кто-то крикнул у самого уха Хаммера. «А если бы попросил колу и ментос?» — Арми прыснул, но быстро замаскировался, поджав губы. Тери подняла на мужчину заинтересованный взгляд и, указав на кружку, предложила попробовать. Мужчина кивнул, не сводя с девушки насмешливых глаз, и, глотая, едва не поперхнулся — настолько атмосфера и ситуация казались ему потешными. Пока звенели чашки о стеклянную столешницу и висела тишина, слегка встревоженная сонным урчанием кошки, Арми, ощутив очень конкретную неловкость, отвёл от увлечённой чаепитием девушки взгляд и уставился в чёрный экран плазмы, то есть на себя. Одна нелепая мысль сменилась другой. — Я включу? — Конечно, — Тери с готовностью подала пульт и, наклонившись на обивку дивана, всё так же сидя на полу, развернулась к телевизору. — Что ты обычно на нём смотришь? — Арми задал самый уместный ситуации вопрос, жуя щёку изнутри и перебирая пальцами по мягкой ткани дивана. — Разные дурацкие сериалы в основном. — О, что из последнего видела? — ощутив, наконец, уверенность, будучи на своей территории, завозился на месте, опустив локти на колени. Арми с любопытством изучал видеотеку и, пролистав на несколько страниц вниз, обнаружил премьерный выпуск на видеоплатформе фильма с его участием. Арми перевёл внимание на Тери, всё так же увлечённо рассматривающую изображение на экране. Никаких эмоций, кроме ожидания, на её лице он не считал. Вмиг Хаммер осознал всю бредовость и бестолковость ситуации: ночной приезд к едва знакомой женщине, травяной чай и включённый экран телевизора с большим ассортиментом фильмов. Где-то он явно свернул не туда. Видимо, когда после работы решил поехать не домой, а куда глаза глядят — так вот куда они могут привести. Мужчина громко усмехнулся, привлекая внимание девушки. Она внимательно рассматривала его профиль, устремлённый к изображению, и искренне не понимала, как он может сидеть сейчас рядом. Что он забыл в этом пустом доме с женщиной, которая не может придумать, как начать беседу — такую, чтобы не показаться навязчивой или ограниченной, глупой или слишком одинокой. Тери не знала, что сказать сошедшему в её маленький серый домик мужчине с обложки журнала, который, кажется, уже и не понимал, как избавиться от её компании. К счастью, то, что Тери делала безупречно, — уходила от привязанности. В этом она могла превзойти любого. Абсолютно любого. — Уже очень поздно. Тебя, я думаю, должен кто-то ждать. Арми задумчиво кивнул и, встав параллельно с Тери, озадаченно смотрел ей в глаза: странное дело, ночью, в гостях у женщины, которая даже не в его вкусе, и никаких откровений. То ли он сдал, то ли это всё Ретроградный Меркурий… Арми не сдержался и, глядя девушке в глаза, рассмеялся, чувствуя, как сдавленность и некомфортность спадают на нет, растворяясь в этом смехе. Он видел в её глазах бесконечные вопросы, непонимание, даже, возможно, шок — но ничего объяснить, в том числе под пытками, он не смог бы. Хаммер видел перед собой женщину, стоявшую очень близко, которую не понимал и не желал, ту, что отскочила от него, как от прокаженного, да, ту, с которой не знал, как начать разговор, ту, с которой провёл престранные две встречи, и к которой, несмотря на всё вышеперечисленное, всё-таки пришёл в дом, принеся охапку цветов, которые фактически вымолил у лавочника, закрывающего точку на ночь. И это всё было зачем-то ему нужно. Получить бы этот ответ. Или, может, пребывать в неведении о мотивах собственных поступков как можно более продолжительное время? Пока мужчина размышлял, он не отводил притягательного и самого завораживающего взгляда из всех, обращённых к Тери когда-либо. Тери в ту минуту ощущала себя кошкой, которая может быть свидетельницей чего угодно, прикоснуться к любому объекту, при этом не получая на это никакого разрешения. Тогда Тери подняла ладонь и невесомо, не касаясь, провела ею вдоль овала лица мужчины — провернула это несколько раз и наконец замерла с висящей в воздухе рукой, так и не получившей разрешение прикоснуться. Рука уже ныла от долгого статичного положения вверху, но Тери не сдавалась, она хотела увидеть ответ в глазах Арми. Разрешение или осуждение. Арми, словно проваливаясь в дрёму, вздрогнул: его мысли иссякли, пора возвращаться в реальный мир. — Если ты не возражаешь, я ещё как-нибудь заскочу. Этери испугалась от того, насколько быстро была готова согласиться. А если он прикоснулся бы к ней, её реакция была такой же? А если… Если… Тери шумно выдохнула, опустив голову и изучая однотонность тапок на ногах. — Пожалуйста, не приходи сюда больше, — выдала в спину Хаммера девушка и задержала дыхание, заметив, что у самой двери мужчина замер, не провернув замок. Усталость тоннами груза давила на плечи — под её тяжестью и впоследствии выпитого алкоголя Тери осела на диван, схлопнувшись в коленях, упала на стенку и прикрыла веки, смотря в бело-серый потолок. Она была очень сильно вымотана.***
Арми стоял у самой дальней части голубого забора, кидая нерешительные взгляды на редких прохожих, на калитку, на дом, на проезжую часть и наконец на наручные часы, сообщающие ему, что уже без трёх минут восемь утра. С него стекал волнами пот, он ощущал ватность мышц, но гордость за то, что осознанно преодолел когда-то осиленный маршрут, вызывала тихую, очень довольную улыбку. Он зажевал нижнюю губу, задрал голову к безоблачному небу и проверил внутренние установки. Да, всё верно, он нарочно встал в пять утра, чтобы к восьми тридцати быть на месте, — а то, что и рекорд был превзойдён, — это достаточная причина, чтобы набраться смелости и постучаться в дверь, скрытую за калиткой. И вовсе не важно, что в прошлый раз путь был извилистым, беспорядочным, когда сегодня имел чёткий ориентир, конечную цель. — Привет, это я, — бубнил себе под нос на разный манер Арми, вставший за входной дверью, — если бы мог объяснить, как так вышло на днях, то с удовольствием бы это сделал, — он запинался, местами ругался и ощущал такую нервозность, которую в последние годы вообще не испытывал. Предвосхищение чего-то нового, большого и пока таящего множество испытаний. — Да, — с этими словами дверь наконец распахнулась, когда Арми растерял всю решительность и словарный запас. На него смотрела молодая женщина, смуглая брюнетка в чёрном длинном платье. Хаммер перевёл взгляд на дом, осмотревшись. Всё верно, дом тот. Может, всё же Этери не являлась его владелицей? Тогда где её теперь искать? — Простите, — продолжала тем временем брюнетка, внимательно рассматривая мужчину, — подождите, — она расплылась в улыбке, — а я вас знаю. Увы, это невзаимно. И никаких номеров, биографических данных — ни единого шанса на реабилитацию. Надо слушать людей, когда они просят чего-то не делать. Арми прикрыл лицо рукой, глубоко дыша то ли от последствий долгого бега, то ли от переживаний. — Я, видимо, что-то перепутал. Девушка смотрела на него с массой вопросов, которые он уже слышал и без озвучивания. Он неловко расплылся в формальной улыбке и, взмахнув рукой, сказал: — Мне пора. Извините за раннее беспокойство. Арми уходил с горизонта, провожаемый вышедшей спустя пару мгновений на порог Этери. Она чувствовала, что однажды он вернётся, но также была уверена, что обратной дороги для неё нет. Лейла перевела заинтересованный взор проникновенный карих глаз на Тери — ту, что когда-то стала ей сестрой и лучшей подругой. — Пожалуй, я не буду задавать никаких вопросов, — верно истолковав выражение лица подруги, Лейла захлопнула входную дверь.***
Тери чувствовала лёгкое прикосновение тёплых губ на своих губах. Она невероятно сильно хотела увидеть его перед собой, но не могла собраться ни с силами, ни с духом, чтобы разлепить веки — усталость сковала все мышцы. Девушка прислушивалась к аромату мужских духов — пахло фруктами, сладкими и влажными. Она особенно отчётливо внимала всем шорохам, звукам и словам, которые так и не были произнесены. Она бы потянулась, обхватив крепкую шею, если бы знала, что готова сделать следующий шаг. Если бы в ней жила хотя бы малейшая надежда на то, что ей не придётся снова бежать. От себя в первую очередь. Потому Этери притворилась спящей — только для того, чтобы он ушёл. Наверное, правильнее было бы открыть глаза, выставить руку вперёд, чтобы разорвать короткое прикосновение нос к носу, и сказать нечто особенно грубое — чтобы мужчина вновь не пришёл к её дому. Чтобы выкинул из головы как изначально проигрышный вариант. Но и того Тери сделать не могла: ей до исступления хотелось зацепиться за то мгновение, присвоить его себе — конечно, лишь мгновение. О мужчине она тогда не думала вовсе. Она глубоко дышала, сложив руки на груди, ощущая его присутствие рядом. Арми не уходил, поцеловав её спящий образ, он зачем-то продолжал возвышаться над ней, рассматривая. На губах осталось чужое тепло, отданное невзначай, как бы между прочим. Для него. Тери была уверена, что, не получив взаимности, он навсегда оставит её. Так поступали всё её мужчины: они не старались угодить ей, желая лишь получить контроль. Глупо, конечно, но Тери видела в Арми человека, которому этот пресловутый контроль не нужен. И он просто уйдёт, когда она сделает вид, что ничего не чувствует. Спустя пару долгих мгновений он всё же ушёл. Тери распахнула веки и устремила невидящий взор к потолку. Тогда она уже знала, что он придёт к ней вновь.***
В непривычные десять вечера он сидел в кофейне, которая уже превратилась в бар. Немногочисленные мужчины — в основном — обсуждали дела их компаний, семей, футбол и что делать в грядущие выходные. Арми пил тёмное нефильтрованное случайной марки и смотрел за стекло, на скудно освещённую улицу города. Он редко оказывался без компании в такое время и в подобном месте — однако сегодня было важное исключение. Он поссорился с Лиззи — в очередной раз — только вот, громко хлопнув дверью несколько часов назад, он, как было по обыкновению, возвращаться не стремился. Обычно он сразу шёл на лёгкую прогулку или пробежку, потом — к кому-то из друзей, дальше, если уж совсем хреново, в бар или в компанию к девчонкам, и спустя два или три часа обязательно приползал с извинениями или попытками прийти к компромиссу к жене. Но сегодня наручные часы утверждали, что уже минуло почти пять часов, а Арми в свою очередь ничего из обычной схемы не провернул. Он просидел на лавочке в сквере добрые два часа, потом сходил в какую-то картинную галерею поблизости, побродил там и направился в кофейню-бар. И даже спустя пять часов он не пропустил ни одной мысли о возвращении домой. Голова до сих пор ныла от громкого голоса Элизабет, от шума бензопилы (кажется, в саду рубили дерево) и от реакции на влажную хмурую погоду. Он лёг на руки, утыкаясь лицом в стол, и прикрыл веки. Его усталость была похожа на крупную больную крысу, которая следовала за ним, медленно, но всегда где-то поблизости, одаривая ароматом помойки и чувством брезгливости. Хаммер знал, что однажды всё это закончится: разводом или усмирением взаимных демонов. Правда, не понимал, что ему нужно сделать, чтобы его демоны подчинились и сдались в плен жены. О собственном контроле он даже мечтать не смел, ибо его страсти, следуя только им известному сценарию, вели его в неожиданном направлении: к тому дому с голубой калиткой, к женщине, которую он не мог не поцеловать на прощание, к чужой тайне, которую предчувствовал. Его демоны впервые в жизни не обозначали никаких конечных целей, а просто вели, словно где-то был уже прописан сценарий этой истории. Арми, как и в период своей первой детской влюблённости, не ведал, что ему нужно сделать, с какой стороны себя показать, чтобы не оказаться отвергнутым. Но в чём, в каких амбициях? На этот вопрос он пока ответить не мог. Как и на десяток других. Чуть за калиткой Арми рассмотрел женский силуэт, длинные распущенные волосы, лежащие на плечах, ровный нос, пальцы, перелистывающие страницы какого-то издания. Он знал, что Тери ещё не спала, пусть уже и близилось к полуночи, знал, что не боится не дождаться ответа, что при любом раскладе сейчас должен быть здесь, вне зависимости от того, чем вся эта странная ситуация закончится. Мужчина сделал несколько шагов вперёд, подходя ближе к тени у светлых, почти прозрачных штор. Он долго и внимательно изучал силуэт, не желая отвлекать Тери от её занятия. Когда всё же, ощущая ватность затёкшего статичного тела, Хаммер поднялся по ступенькам и постучал, никто ему не ответил. Тогда Арми вернулся к окну, но образ Этери исчез. Не было больше никаких признаков жизни внутри дома. Арми никогда не сталкивался с галлюцинациями, даже на пьяную голову, которая сейчас была на его плечах, но в ту минуту был готов поверить в неё. Он пристально смотрел на видневшуюся почти полностью большую комнату и не видел намёков на присутствие там живого человека. Он решил, что ему всё-таки почудилось — так сильно он хотел её увидеть вновь. Определившись с тем, что при первой возможности он вернётся, вызвал такси и уехал домой. Тери стояла за дверью, плотно примкнув к ближайшей стене и почти не дышала — боялась, что её дыхание могут услышать. Она чувствовала ещё тогда, поздним вечером, когда её губы согрели теплом, что эта история закончится скверно. Но, оказалось, не была к этому готова. Услышав лязг шин, она, как рыба на суше, хватала ртом воздух и ревела — громко, почти навзрыд.***
Когда Закари бросил на Тери требовательный взгляд, Лейла, внимательно наблюдавшая за притихшей названной сестрой, обратилась ко всем присутствующим за столом: — У нас будет малыш. Повисла пауза, разгоняемая вскоре тихими охами. — Какая радость, дорогая! — Лукиан Льюис, отец семейства, отреагировал первым. Джульетт воззрилась на Этери тревожным и тяжёлым взглядом. Девушку пробрало до мурашек, но виду она не подала, нацепив улыбку и обращаясь к Лейле: — Я счастлива, что у тебя и Шайана появится продолжение. Сестра Закари с пониманием и поддержкой смотрела на Тери и легко улыбалась. … Тери сидела в беседке, находящейся поодаль от главного дома, подтянув к лицу колени и глядя на прозрачные стены оранжереи, и размышляла о том, как сильно резонирует её нынешняя жизнь с той, которая скрывалась за стенами особняка семьи Льюис. Ей чудилось, что то, о чём она тревожилась ещё пару месяцев назад, было на самом деле блажью, иллюзией жизни, выдуманной телевизионной историей. Как в кино, только вторично. Вся успешность и все богатства света, которые были доступны семье её мужа и ему отчасти, меркли на фоне той зарождающейся свободы, которая, словно маленький худосочный цветок, прорастала сквозь твёрдую неплодородную почву в её душе. Ей впервые хотелось высказаться, поделиться тем, что происходило с ней, и лишь однажды она по-настоящему пожалела, что привыкла молчать. В целях спокойствия и безопасности. Как научиться говорить после многих лет немоты? Этери не знала, с чего начинать, как заново учиться ходить, когда привыкла ползать, или как научиться летать, когда крылья подрезаны заботливым хозяином: чтобы не разбилась. Она вглядывалась в подсвеченные дикие и экзотические растения, когда поймала огонёк фитилька, аромат элитных сигарет — и вот рядом с ней уже расположилась Лейла, выглядящая радостной и меланхоличной одновременно. — Если ты не против, — улыбнулась брюнетка, — последняя, — ответила на неозвученный укор. Тери пожала плечами: морализаторством она не мучилась никогда, да и, быть может, не думала вовсе о здоровье кого-либо в этой семье, даже приятной и славной Лейлы. — Мне удалось оттянуть немного казнь? — по-доброму поинтересовалась будущая мама. Этери не ждала, что ей кто-то поможет, лишит её бремени, потому не понимала, как и за что благодарить. За жест доброй воли? — Об этом нужно спросить Джульетт. Лейла кивнула пустоте и, особенно глубоко затянувшись, подняла голову вверх, сквозь высокие густые ветви деревьев изучая островок чёрного неба. Тери следила за тем, как тонкая струя белого дыма медленно растекалась по воздуху в отсутствии ветра. Она уже тогда знала, что редкие сигареты, ещё более редкий алкоголь и очень ограниченные сексуальные связи уже не являлись её главными грехами. Её ожидала беда покрупнее, мясистее и опаснее. — Я всё-таки верю в её человеколюбие, — произнесла спустя минуту Лейла. Может быть, она действительно ещё не растеряла все иллюзии, находясь на иной позиции в системе координат главной женщины в семье. — Я замужняя женщина, которая за восемь лет брака так и не принесла в эту семью пополнения. Я понимаю, почему она так недовольна. Кроме того, она в некотором смысле сделала из меня ту, кем я сейчас являюсь. Пора возвращать проценты по вкладу, — Этери всегда знала: каждую минуту от произнесения первой фразы до острого взгляда за сегодняшним столом — ей не снять это ярмо с себя, не переквалифицироваться в случайно пригретую бедную девочку, которая оступилась, поддавшись чарам сына Джульетт, не сделать вид, словно не несёт ответственность за все те дары, которые получила от семейства Льюис. Но всё-таки, хвала её набожной матери, Этери надеялась на какой-то знак свыше, божье помилование и просто тяжёлый град, который снесёт с лица земли всё, что так сильно тяготило девушку. Однако чуда не происходило многие-многие годы. Кто-то сказал бы, что само вступление в одну из самых уважаемых семей Америки — это большая удача для девушки, выращенной матерью на крошечную зарплату кухарки. Этери признавала, что, видимо, родилась со знаком избранности, который, к слову, сожгла бы на себе, если бы отыскала этот символ. — Вернёшься в Нью-Йорк? — задала самый главный вопрос Лейла, осторожно вглядываясь в мрачный профиль подруги. — У меня ещё есть время, — монотонно ответила Тери, переплетя пальцы рук, — только вот уехать как можно дальше от того дома я обязана уже сейчас, — голос едва не задрожал, но Этери справилась с волнением: вот, оказывается, каково делиться с кем-то сокровенными мыслями. И пусть контекст неизвестен, боль так и ползла наружу. — Останешься на побережье или поедешь куда-то глубже? Ты можешь остановиться в нашем с Шайаном доме. — Хочу приготовить дом к сдаче и уехать куда-нибудь неподалёку. Мне нравится воздух и атмосфера того места, — а ещё ей нравился аромат, который заперт в ней, — сладкий и влажный, услышанный ненароком и не выходящий из плоти. — Тогда я стану твоим путеводителем в мир переездов. Не зря я сменила четыре частные школы в трёх странах и два университета на разных континентах. Кто, как не я, сможет превратить скучный переезд в дорогу мечты? — Лейла тихо смеялась, открыто смотря на Этери. Тери впервые говорила. Говорила о главном. С кем-то, кто мог и хотел её выслушать. Да, оставались многие вещи, которые она похоронит в себе, но чувство, что её хотят услышать, — оно повело девушку в сторону зла, согласия на то, чтобы с помощью неосведомлённой Лейлы вычеркнуть из своей жизни намечавшуюся трагедию в лице светлого, кукольно-прекрасного Арми.
