Тенью на моем лице

Я полюбил его случайно. Невозможно захотеть в него влюбиться специально. Он же - нелепое пятно: лохматые волосы, мятая одежда всегда не по размеру, стертые кроссовки, хотя он даже не играет в футбол. Просто он весь такой несуразный и шумный, и нелепый, а потом вдруг, тихий и отстраненный. Я обхожу таких людей стороной. Мне не нужны качели, мне не 15, я вообще не хочу никаких отношений. Тем более токсичных. Мы познакомились на скучной вечеринке по поводу дня рождения дочери племянницы троюродного деда или как-то так. Я пришел туда, чтобы выполнить свои родственные обязанности и порадовать родителей, поэтому время тянулось долго и нудно. Он словно пришел на свой праздник: был веселым и энергичным, общался почти с каждым, кого видел и даже играл с детьми. С девушками вел себя самым любезным и обходительным образом, но упорно не замечал их заигрывающие взгляды и игривый смех, а возможно, лишь делал вид. Красивые парни знают о том, какое впечатление производят, поэтому он точно делал вид. Девушки без устали строили ему глазки, женщины постарше трепали его кудри и щипали за щеки. Он улыбался словно получал неистовое удовольствие от всего происходящего. Меня передергивало от его смеха, от его голоса, от того, как заботливо он ухаживал за детьми и бабушкой Карлой, которая была в таком возрасте, что даже свое имя называла правильно через раз. Со мной он тоже был предельно мил. Нас познакомила тетя Лиса. Она подвела меня к нему, но представила его первым, долго перечисляя достоинства. Потом ее отвлек детский плач, и она убежала к дочке. Мне самому пришлось назвать свое имя. Он протянул руку, его пальцы были тонкие и длинные, позже я узнаю, что он играет почти на всех музыкальных инструментах на любительском уровне, но достаточно хорошо, чтобы на любой вечеринке собрать вокруг себя толпу. Его ладонь была теплой, я почувствовал маленькие засохшие мозоли. Потом я узнаю, что они у него всегда: от брусьев, от скейта, от гантелей. Рукопожатие вышло нежным, почти ласковым. Я моргнул на секунду дольше, чем обычно. Знал, что он все заметил. Как задрожали мои ресницы, как нервно дернулась рука, когда он прикоснулся. Он все заметил и улыбнулся. Я бы хотел, чтобы он никогда мне так не улыбался. Это конечно ложь. Я хотел убедить себя, что меня воротит от всего этого. На самом деле, я лишь хотел, чтобы он больше никому так не улыбался. Только мне. Было много людей, в тот день мы больше ни разу не заговорили. Я терпеливо прождал до вечера и ушел одним из первых. Всех этих родственников в следующий раз я увижу только на другой такой же скучной вечеринке по случаю свадьбы, дня рождения или чего-нибудь еще. Его тоже. Я вызвался отвезти маму к дяди на именины его приемной дочери. Его там не было. Потом я отвез маму к тете Лисе, они купили новую квартиру. Его там не было. Мы с мамой и сестрой были на похоронах двоюродного дедушки, который умер после нескольких сложных и долгих операций. Его там не было. Но я его и не искал. Я о нем даже не думал, но, когда увидел его в следующий раз, задержал дыхание, чтобы не спугнуть. Это были долгие два месяца без него. Скучал ли он по мне, понимает ли, как сильно скучал Я? Мне хватило одного рукопожатия, одной полуулыбки и пары фраз о том, какое необычное у меня имя и как хорошо я разбираюсь в бокалах. Это все, что было между нами после первой встречи. И уже это заставило меня влюбиться в него и ждать следующей встречи каждый день. Но это все было неосознанно, на уровне моих чувств и желаний, которые не складывались в слова, а потому я даже не мог до конца осознать, что чего-то жду и хочу. Моя сестра закончила школу, и мама устроила ей настоящий праздник, прям как в фильмах: с шарами, цветами, разбросанными повсюду конфетти и даже тортом. Она была не готова, отпустить дочь во взрослую жизнь и всеми способами показывала ей, как прекрасна эта жизнь, которая есть у нее сейчас. Но все дети хотят уйти от родителей, как бы сильно их не любили. Было много гостей. Я знал не всех. Вернее, конечно, знал, но не помнил имен, лиц и кем они все приходились мне и друг другу. В этот раз он не говорил ни с кем. Пришел вместе с родителями, вручил моей сестре маленькую зеленую коробку перевязанную красной лентой и сел в отдалении, уткнувшись в тарелку с куском шоколадного торта. Мама поприветствовала его крепким объятием и дежурными комплиментами. Но после того, как он отошел, она схватила меня за локоть и настойчиво попросила к нему подойти. У нее было достаточно такта не спрашивать напрямую про разбитую бровь, но было так же достаточно любопытства, чтобы отправить меня на такое задание. Я послушно поплелся к нему. Потому что сам с трудом сдерживался, чтобы не коснуться его ссадин, не поцеловать каждую из них. Чем ближе к нему подходил, тем оглушительнее билось мое сердце. Оно билось все громче и громче, пока он не произнес свое имя, когда я подошел уже совсем близко. Так он лишил меня возможности сделать вид, что не помню его имени. Он знал, что я мог бы воспользоваться этой уловкой. Но он так же знал, что я никогда бы не смог забыть его имя. Мне понадобилась секунда, нужно было вдохнуть и силой воли заставить сердце биться чуть потише. Я собирался так же назвать свое имя, но он назвал его первым. А потом улыбнулся. Я забыл, зачем подходил к нему. - Прошлый раз ты не особо горел желанием общаться со мной. Тебя привлекают шрамы? Он говорил без насмешки или флирта. - Нет. Я тратил все силы, чтобы контролировать свой голос, свою речь, свои движения. - Хорошо, - он улыбался, хотя выглядел уставшим, - скажи матери, что я героически защитил девушку. - А это правда? - Мне бы хотелось, чтобы это было правдой. Мы простояли рядом больше трех часов, пока совсем не стемнело, и гости не перебрались в дом. Я думал, что мог бы как в фильмах отвезти его в сад, расстелить плед и смотреть всю ночь на звезды, пока он рассказывает всю правду мне одному. Но он достал сигарету, выкурил ее на половину, потушил о землю, выбросил в уличную урну и молча зашел в дом за остальными. Не было терзаний или сомнений. Мне хотелось поцеловать этого человека и хотелось ощутить его тело. С этой мыслью я сжился легко, словно это было так естественно и привычно - всегда хотеть его. Дом опустел ближе к полуночи. Мама с сестрой устроились на диване и разбирали подарки: музыкальная пластинка какой-то инди группы, огромная футболка с персонажами из аниме, сережки, игрушка в форме грустного авокадо. Зеленая коробочка осталась закрытой, ее она забрала в комнату. Меня клонило в сон, поэтому я остался переночевать в своей старой комнате. В комнате, которую мог бы ему показать, рассказывая нелепые история из детства, запечатленные на фотографиях. Но я просто забрался в свою кровать и уснул. Утро было теплым и уютным, не хватало только моей детской пижамы. Я надел джинсы, кофту и спустился вниз, вспоминая, как делал это каждое утро. Мама смеялась, сестра рассказывала про нашу собаку. Пахло чем-то сладким и домашним. Они выглядели счастливыми и беззаботными, на столе было еды почти так же много, как на вчерашней вечеринке, а он был как всегда обаятелен и дружелюбен. Но улыбался теперь намного ярче. - Доброе утро. Среди трех голосов я смог расслышать только его. Он очень легко вошел в нашу жизнь. Вернее, мы очень легко его приняли. Его истории почти неосознанно заставляли меня дрожать от страха и злости. Я видел, мама и сестра испытывали то же самое. Он легко пожимал плечами и говорил: "Я просто рад, что это закончилось". Между ним и моей сестрой 2 года разницы, но он все еще по возрасту ближе к ней, чем ко мне. Это можно заметить по тому, как легко она находила тему для разговора с ним. Им нравились одинаковые аниме, они оба любили кататься на скейте, он просил ее сделать такие же рисунки на ногтях, как у нее. Удивительно легко он смог поладить с моей матерью, от которой я с трудом вырвался, как только окончил школу. Он подмечал любые особенности и изменения: новую укладку, необычные приправы в блюдах, выбор фильма, от чего зависело ее настроение. Ему нравилось, когда она рассказывала о новой статье коллеги, разнося в пух и прах аргументы, которые там представлены, и сетовала на то, что мужчин вообще допускают до рассуждений о женской эмансипации. А еще он говорил, как ему понравилась моя комната. Говорил, что в детстве мечтал о темно-синих обоях, которые хотел обклеить звездами, и теперь был счастлив жить в исполнившейся мечте. Он рассказывал о многих своих мечтах: о большой кровати, о подоконнике, на котором можно было бы хранить книги, о камине, о телевизоре в комнате. Намного позже я узнаю, что он хотел телевизор, чтобы не слышать криков или тишины, потому что одинаково боялся и того и другого. Хотел большие окна, чтобы сбегать из дома, когда находиться там становилось невыносимо. После того утра я остался до вечера, чтобы разобрать вещи в комнате и освободить ему место. Вещей было много, поэтому я пообещал маме приехать на следующий день и разобрать оставшееся. Так повторялось больше трех раз. Я хотел сложить свои статуэтки супергероев в коробку, чтобы убрать все на чердак, но он взял из моих рук Железного человека и спросил, не могу ли я оставить все в комнате. Пообещал быть аккуратным и не касаться моих вещей. Мне хотелось сказать, чтобы он потрогал каждую вещь в этой комнате, чтобы он потрогал меня, потому что и комната, и вещи в ней, и я жаждали его прикосновений. Я улыбнулся и оставил все фигурки на месте. Мне было 22, впереди меня ждали два года обучения и море амбиций - карьерных и личных. Моей сестре - 17, она только окончила школу, ее глаза горели любопытством и еще детским восторгом. Моей матери - 46, у нее багаж наград, впечатляющий список побед и семья, созданная с заботой и любовью. В такой период нашей жизни он застал нас. И мы вдруг поняли, что всем нам его не доставало, чтобы почувствовать себя целыми. Ему было 19. Он очаровал нас всех. И за каких-то пару недель стал неотъемлемой частью нашей когда-то скучной жизни. На следующий день я привез в старую комнату две коллекционные фигурки, которые забирал с собой, когда съезжал. Мне хотелось, чтобы он снова взял их у меня из рук, коснулся моих пальцев. И я бы знал, что вещи, которые жили со мной, наблюдают за ним, за тем, как он спит, переодевается, ласкает себя, заперев дверь. В конце концов, он делает счастливыми моих родных, от чьих душных объятий я сбежал, а ему они оказались по размеру. Перед прощанием я сказал маме, что он мог бы пожить со мной, чтобы не мешать им с сестрой, она рьяна уверяла меня, что это совершенно излишние меры. Я спрятал свое разочарование в улыбке и обнял ее. Она зашла в дом, но через минуту я услышал, как он зовет меня. Он выбежал на улицу в расстегнутой рубашке, под которой виднелась темно зеленная футболка из моего шкафа. Щеки его раскраснелись от ночного воздуха, мне захотелось тут же к ним прикоснуться. - Знаешь, не нужно уезжать каждый раз так поздно, у тебя же все-таки здесь есть комната. Я пытался разглядеть в беззаботной улыбке серьезность его слов. Наделял каждое слово сотнями разных оттенков значений. Он не шутит? Это была одна из тех вещей, которые заставили меня влюбиться. Помимо его мягких и светлых волос, ярко красных трещинок на губах и по-девчачьи длинных ресниц. Он никогда не говорил прямо и грубо, искал извилистые тропинки, был аккуратен и красноречив. Я остался той ночью дома. Чувствовал себя гостем в своей детской комнате. Он всю ночь сидел на противоположной стороне кровати и рассказывал обо всем. Я чувствовал себя избранным, особенным, важным. Теперь я знал то, что не знал никто, теперь я понимал его. Каждое знание о нем я бережно сложил в отдельный ящик, чтобы они ни в коем случае не потерялись, не исчезли, не спутались с другими воспоминаниями. В последнем классе была девочка, которая перед выпуском подарила мне записку с признанием в любви. Она сказала, что влюблена в меня уже третий год, и даже в самых смелых мечтах не рассказывала мне о чувствах, потому что боялась быть отвергнутой. Но теперь я заканчиваю школу, она все равно не сможет видеть меня каждый день и у нее есть единственная возможность испытать удачу. Отвергну я ее или нет, ничего не изменится. Она была первая, кто открыто призналась мне в чем-то подобном. Она первая, кто держала мои руки, целовала, обнимала подолгу во время прощания. Но никогда и никто не заставлял меня чувствовать себя таким особенным, как это делал Он. Его рассказы, дрожь в голосе и покрасневшие сухие глаза стали для меня откровением чувств. Приблизиться к нему, поцеловать его, прижать к кровати в такой момент было бы кощунством. Словно он снимает с себя всю одежду, чтобы показать шрамы, а я смотрю на тело. Я заснул под самое утро, когда он вышел на кухню. Проснувшись в обед, нашел его на диване. В комнате для гостей, в которой он ни разу не оставался. Они с сестрой лежали ноги к голове, словно фигуры на картах. Я смотрел на него и упивался своими тайными знаниями о нем. Незаметно погладил шрам над правой бровью (потому что знаю об этом шраме, знаю, что он испытал, когда получил его и что иногда, задевая его, он мысленно возвращается в тот день) и уехал домой.