Тенью на моем лице

Его мама появилась у дома спустя почти месяц. Моя мама стояла на пороге, словно сторожевой цербер: никого не впускала и не выпускала. Удивительно, что не ломились ни с той, ни с другой стороны. Разговор прошел без слез, угроз или просьб. Был обозначен факт: он взрослый и может решать, где жить. Здесь ему рады. Сестра вцепилась в его руку выше локтя и не отводила злобный взгляд от входной двери. Он был расслаблен, нежно улыбался ее детской заботе. Мне рассказали о произошедшем во время ужина, который они приготовили все вместе. Речи о том, чтобы я уехал домой, не могло и быть. Я не смог стать частью их уже сложившейся кулинарной команды, но зато теперь мог каждое утро и вечер наблюдать, как это происходит. Он становился за спиной моей мамы, держал ее руки, пока она пыталась удержать скользкую рыбу, помогая избавиться от чешуи. Мама смеялась смущенно, словно ей снова 17, и она на первом свидании. Когда он что-то делал, я не мог отличить маму от сестры, так одинаково восторженно и тепло они смотрели на него. Сдается мне, что я смотрел так же. Сестра, весь последний класс стоявшая перед выбором двух университетов, взяла себе время для передышки. Мама оценила ее внимательный подход к выбору профиля и радовалась возможности еще один год быть настоящей семьей. Теперь сестра по утрам выходила на пробежку, готовила полезные перекусы и много интересовалась у мамы научными статьями о гендере. Он готовил им кофе, а мне и себе заваривал чай. Мы привыкли к этому на второй день. - Твоя бровь уже зажила, очень хорошо, - мама с улыбкой смотрит на чистое лицо без ран, игнорируя телешоу, которое мы включили больше для фона. - Да, спасибо, что ухаживала за мной. - А мне она всегда говорит быть сильной и заботиться о себе самой! - Сестра возмущалась наигранно, слова мамы не совпадали с действиями. Забота ее была всепоглощающей. Этот диалог я помнил очень хорошо, как и все остальные. Но, увидев его без футболки вечером в своей бывшей детской, я разозлился на его небрежную легкость и непринужденность. Как он мог благодарить за зажившую ранку, когда кожа в районе грудной клетки даже спустя несколько недель все еще не вернула свой привычный цвет. Он не сказал мне об этом ни в одну из ночей, когда мы засиживались до самого утра, читая книги, раскладывая карты таро, найденные в комнате сестры, слушали музыку, затягиваясь одной сигаретой на двоих. Я чувствовал себя преданным. Злился, что делясь со мной своими мыслями, он не поделился своей болью. Кажется, тогда впервые я увидел, как он злится, какими резкими бывают его движения, как глаза холодеют, лишая важности того, на кого смотрят. Я, прикрыв свой испуг раздражением, вышел из комнаты. Через минуту услышал, как заработал душ. Мне представлялись горячие капли, градом падающие на его синяки и обжигающие тонкую кожу. Я зажмурился, пытаясь заснуть. Утром они все снова готовили на кухне - сегодня японские панкейки с канадским сиропом и замороженными ягодами. Мне казалось, что я научился видеть сквозь предметы, по крайней мере, точно видел сквозь плотную ткань его черной толстовки темно бордовые пятна. Рука непроизвольно дернулась, когда сестра потянулась к его кофте, пытаясь вытереть соленную карамель, которой он испачкал ее нос. Лучше бы все мое тело болело, чем хоть один его палец. Так нелепо выглядели мои злость и обида несколько дней, что я ходил по дому, игнорируя их веселые перебранки с сестрой и долгие вечера с мамой у телевизора. Он был не столь обидчив. Зашел вечером в гостиную, которая стала моей комнатой с тех пор как я вернулся в этот дом, снял футболку, показывая разрисованных слоников и жирафов, которые перекрывали болезненные воспоминания. Я не мог не улыбнуться. Он воспользовался этим и повис на моей шее, мне пришлось подхватить его за талию, и я тут же содрогнулся от мысли, что мог причинить ему боль. Мы снова сидели до утра, он рассказывал, как забавно я выглядел, игнорируя его эти дни, и как ему хотелось позадирать меня. - Она сказала, что вы с сестрой на выходные поедете к ее матери, кажется, ты не очень рад этому. Футболку обратно он не надел. Я взглядом обходил рисунки, словно лужи, и любовался кожей, бархатной даже на вид. - Ты мог бы поехать с нами, - об этом я думал каждую минуту, дни без него, ждавшие меня совсем скоро, вселяли тревогу. - Сестра даже предложила притвориться ее парнем, чтобы я поехал с вами, - он засмеялся. - Или моим. - Или твоим. Эти мысли были самыми желанными: мы держась за руки заходим домой, целомудренно целуем друг друга в щеки, потому что на нас с улыбкой смотрят мама, сестра, бабушка. Все вместе ужинаем, а потом мы с ним уходим в одну комнату. У меня не было ничего из этого. Зато мы были вместе в одной комнате. И я мог коснуться его обнаженной груди, поцеловать каждый синяк на его теле. Ночью он был таким же как и днем. Легкость и безумие. Губы словно стали еще больше, влажные и горячие, в ту ночь я ощутил их на каждом участке своей кожи. Мышцы на его руках напрягались, когда он обнимал меня, прижимая ближе и сильнее. Следующим утром я ощутил столько же горечи, сколько сладости получил ночью. Он так же помогал маме и сестре готовить завтрак, волосы в таком же чудесном беспорядке блестели в лучах утреннего солнца, а кофта с высокой горловиной тщательно закрывала мои отметины. Картина, радовавшая меня каждый день, вдруг стала раздражать. Отсутствие перемен, новой нежности в его взгляде и прикосновениях превратили меня в озлобленного кота, лишенного своей игрушки. Не хотелось даже смотреть на его улыбающееся не мне лицо. Но я поблагодарил за чай и ушел в детскую комнату. Я ждал его и злился. Злился и ждал. За дверью было слышно, как они смотрят новый эпизод нашего телешоу. Потом мама пожелала спокойной ночи и ушла в комнату, а они с сестрой остались у телевизора. Холостяк в выглаженном черном костюме оценивающе рассматривал 8 красивых как на подбор девушек. Они убавили звук, но я тратил все свои силы, чтобы расслышать даже его дыхание. Может, оно будет чуть тревожнее, чем обычно? Может, оно выдаст в нем переживания, которые накрывают меня с головой? Утром я нашел его и сестру у телевизора. Их привычная фигура - ноги к голове, в которой они иногда засыпали, когда я был занят работой и запирался в своей комнате - превратилась в совершенно другую картину. Такой вид - лицом к лицу на расстоянии одной ладони - меня не грел и не забавлял. Я увидел, как выросла сестра: у нее острые скулы, а щеки больше не отдают детской наивностью, губы пухлые (но, все равно, не такие внушительные, как у него), и смог разглядеть на них едва заметное сияние бальзама. Ночная футболка была тоньше привычной одежды, перед сном она сняла топ, и я мог разглядеть очертания женского тела, которое можно сравнить с цветением вишни: нежное и манящее, совсем скоро кто-то сможет почувствовать насыщенный вкус плодов. Например, он. Картинки пролистывались в голове очень быстро. Он открывает глаза и улыбается мне. Как реагировать на его детскую беспечность я не знаю до сих пор. Из-под растянутого горла футболки выглядывали острые ключицы. По моим еще горящим воспоминаниям на вкус словно мятный чизкейк. Разговор тогда вышел короткий, но обстоятельный. Моя претензия, чтобы он не трогал сестру, была воспринята, как попытка заявить права на человека, за что меня тут же отчитали. И не сделай это он, сделала бы мама или сестра. И все были бы, конечно, правы. Ценить и беречь свободу нас с сестрой учили одинаково. Но вот проблема была только в том, что собственнические инстинкты мои распространялись не на нее, а на него. Он не знал или не хотел этого знать. Свою свободу ценил не меньше. Я не могу уехать из этого дома. Его голос, словно маяк, призывал меня к себе своим существованием. Не важно злился я или обижался, уйти было невозможно. Спустя долгие часы моего сурового наказания себя, он заговорил со мной так, как матери говорят со своими новорожденными детьми: мягко, нежно, проговаривая каждое слово, зная, что беспомощные, едва открывшиеся детские глазки, не смогут ничего разобрать в движении материнских губ. - Ты очень много сделал для меня, и я хочу сделать что-нибудь в ответ. Но мне легче уйти, чем жить здесь, просто заменив правила одного дома другими. Он был юн. Во всех моих воспоминаниях, до и после, всегда ему будет 19, всегда он будет молодым и свободным. И то, что он сказал мне тем вечером, всплывает в моей голове каждый раз, когда я начинаю чувствовать что-то похожее на влюбленность. Он всю жизнь будет моим видением, и лицо его словно пелена будет ложиться на лица всех, кого я захочу поцеловать. Сейчас это еще был настоящий он. И целовать его было сладко. Они с сестрой перед сном съели много попкорна и заснули, не почистив зубы. Я все чувствовал. По тому как его тело сначала напряглось, а потом расслабилось, я уловил момент, когда он понял мою ревность. Слизал с моих губ несказанные грубости. Он открывался так яростно, что казалось, не осталось никаких секретов. Запрокидывал голову, хватался за мои волосы, сжимал, направлял меня, словно указкой по карте, показывая самые скрытые места. Я изучал его с усердием, предчувствие потери стало неотделимо от запаха потного, горячего тела. Но его зубы, впивающиеся в мою спину и шею, отгоняли страхи все дальше. Спустя три месяца мы все еще каждое утро сидели на кухне. Я пил горячий чай, обжигая язык, с полной уверенность, что так выглядит моя новая семья. Мама, полная жизни и целей, амбициознее многих молодых людей, которых я встречал в жизни. Красивая, младшая сестра, увлеченная всем миром, заботливая, не в угоду своему строптивому возрасту. И он. Наша прочная нить, связывающая всех в одну семью. Мне нравилось, как увлеченно он слушал маму, как весело общался с сестрой. Я не мог представить ни одного человека, который бы так подходил мне и моей семье. В тот же день, после работы и вечерней учебы, я купил гиацинты в горшке, фисташковый чизкейк и отправился домой, следуя не существующему плану. Я не нуждался в признании моих чувств всем миром. Мне лишь было нужно сказать этим людям, которые живут со мной в одном доме, что они мне дороги, что я люблю каждого из них так сильно, что молчать об этом физически больно Но мама почему-то плакала. Тихо, неподвижно, просто в какую-то секунду глаза ее заблестели, и я понял, что это не проказы полусладкого. Сестра со злостью бросила вилку, разбрасывая кусочки десерта, и ушла в комнату. Через пару минут за ней захлопнулась уже входная дверь. Он тоже помрачнел. Говорить стало тяжело. Моя радостная весть тяжелым грузом легла в центре праздничного стола. Все развалилось так же легко и быстро, как появилось. В книге у этой истории так началась бы новая глава. Но у нас лишь начался новый день. Он по обыкновению заварил кофе, на каждом нарисовал по кленовому листочку, к вечеру превратившиеся в грустные лужи. Я выпил оставленный для меня чай. Его молчаливое согласие со злостью моих родных заставляло меня колебаться и сомневаться. Я не мог разгадать его взгляд без раскаяния. Всю следующую неделю наша жизнь была похожа на прятки, место действия - весь дом. За это время я узнал лишь, что моя сестра многим старше меня, мудрее, как и мама. Счастье свое они прятали глубоко и надежно, а мои громкие признания, выставленные напоказ чувства ослепили их своим безрассудством, о котором они не могли даже подумать. Может просто они видели больше, чем я. Может правда их так ранила, что они решили молчать и наслаждаться теми крохами, что им достаются. Но все это ускользало от меня. И лишь теперь в их обиженных позах, еле сдерживаемых слезах и дрожании пальцев в попытке удержать граненный стакан, увидел: Он под утро уходил из комнаты, сестра ждала на диване, прикрываясь тем, что смотрит новый эпизод любимого шоу, которое выходит только по ночам. Он, лишившись моей компании, (сон забирал меня намного раньше) искал новое общество, чтобы не оставаться одному в чужом доме. Какая глупость, что никакой дом никогда для него не стал родным. И как ей было удержать свое молодое и бойкое сердечко? Слушал он ее со всем вниманием, которое она не получала от парней в школе, и одного этого было достаточно. А он ложился, касался ее носа своим, и руки ее гладили лицо, спотыкаясь о неровности носа, губ и век. Я многое узнал за последнюю неделю, что он жил в моей детской. И останься он еще на день, узнал бы больше. Узнал бы, что обнимая его, мама касалась губами шеи, там, где заканчивается ворот футболки, которую он нашел в моем шкафу. Я любил, когда он ходил в моей одежде. Интересно, что думала мама, видя его в вещах, которые покупала, когда я учился в старших классах? Даже в мыслях не мог с ним поговорить, дать время оправдаться, узнать, как он мог так просто отпустить ту любовь, что мы пытались аккуратно удержать в руках, защитить от криков отчима и слез его матери, от тяжелой руки бывшего парня, от угроз подружки, от целого мира. Но прошел год, затем еще и еще. Я давно вернулся в свою квартиру, затем, после окончания учебы, переехал в другую, ближе к центру. Теперь зеленые скверы и маленький пруд мне заменили неоновые вывески, пыльные тротуары и шум никогда не спящих машин. Я работал, ходил на свидания с парнем из соседнего отдела, а раз в месяц мы с сестрой приезжали к маме. Но он не остался на тот один день, который помог бы мне узнать правду. Поэтому уже через год я сжился с обидой на мать и сестру за их взгляды и тяжелые слова. Я смог искренне смеяться за ужином. Помог сестре с вещами и поступлением. И только одно не мог понять, как такие сильные, умные женщины не смогли принять мои чувства, и даже спустя годы не могли смотреть мне прямо в лицо. Словно встань они передо мной, тень его заслонила бы меня, напоминая о том вечере. Однажды, в кофейне через два квартала от работы, сидя с ним на свидании, я подумал, что мог бы позвать его домой, познакомить с мамой и сестрой, а вечером проводить до дома и остаться на ночь. У него были такие же пушистые волосы, в таком же веселом танце колышущиеся на голове, только совсем темные. Это было наше 9-е свидание. Я уже знал, какие на ощупь его губы, руки, скрытые под офисной рубашкой и ноги, обтянутые джинсами. И все же мне не хватило смелости позвать его. Слишком сильно он напоминал его. Мы перестали здороваться на работе после 16-го свидания. Когда я в очередной раз не смог остаться на ночь. Зимой я решил побыть у матери несколько дней. Вернуть то чувство принадлежности к семье, которое потерял своим признанием. Мне хватило одного дня, чтобы понять. Я не позвал этого парня с работы, не потому что он был смутно похож на него, своими кудрями или беззаботной улыбкой, а потому что это был не Он.