Поганая молодежь

      Запах был противным, тошнотным. Таким, как будто спирт, растворитель и клей смешали в одну ёмкости и сунули Саньке под нос.       Хотелось блевануть, но сил даже на это не было. Слабость была жуткой.       По лицу мазнула чья-то шершавая рука, потрепал за щеку, затем заставила разлепить глаза.       Увиденная фигура виделась смазано, почти неразличимо.       Саньке было плохо. Снова плохо. Тело стало чересчур тяжёлым, неприподьемным, непослушным.       Откуда-то слышались голоса. Они сливались в непонятный едва различимый шум.       Сашка не хотел подслушивать, но разговор сам долетел и впился в мозг, хуже аптекарской пиявки.       — Дурной больно. Ты бы его отдал на лечение. В Екатеринбург отправим, пусть полечится. Душевно больной он. Все руки изрезаны! Вот такой чёрт тебе этот дурень сдался? Он на себя руки наложит, а тебе отвечай. — голос грубый, кашляющий, незнакомый.       — Не могу я так. Жалко. Ты, Егорыч, давай не заговаривай. Лучше скажи, что мне сейчас с ребенком делать? — мягкий знакомый бас Макара Игнатьевича.       Услышав его, Санька едва заметно улыбнулся. Губы сами расползались, скорчив радостную, но уродливую гримасу.       Учитель стоит горой за этого никого не нужного оборвыша! Несмотря ни на что, Саньку любят и никому не отдадут!       Эти мысли грели душу.       — Ишь, лыбится. Голодный обморок, самый обыкновенный. Ощущение, что пацаненка трое суток пытали, не кормили и не давали спать. Он как очнулся, так сразу уснул. А рана, считай, не глубокая. Просто тряпкой завяжи и все, чтобы не гнила — грубый голос фыркал, немного дрожал и выражал абсолютное отвращение к юному пациенту.       — Как поправится, Игнатич, нарви крапивы и отстегай этого дурня по заднице, чтоб мало не казалось. Крапива, она же полезная. Ни синяков, ни ссадин — добавил голос.       Макар Игнатьевич ласково погладил мальчика по рыжим волосам, делая пометку в голове, что стоило бы постричь не только Дягелева, а вообще всех мальчишек в школе.       Захлопнулась дверь в кабинет. Тяжёлые шаркающие шаги отдалились куда-то по коридору, приглушившись монотонным скрипом пола.       — Саш, вот зачем ты так, а? Ты же молодой пацан, тебе жить и жить! Говорил же, если опять царапаться в голову взбредёт, приходи — всыплю, если уж так боли хочется. Себя не жалко, так хоть Ангу пожалей. Она без тебя как?! — Макар Игнатьевич подвинул стул к скамье и поправил Саньке сползающее одеяло. Он сомневался, что мальчик не спит, но продолжал свою тираду, говоря спокойно, но как-то чересчур грустно, разочаровано и тяжело.       Сашке стало противно. В горле встал ком. Захотелось снова заплакать.       — П… Простите — все что смог выдавить мальчик. Ослабевший голос дрожал, скатывался в непонятные хрип и затихал, не успевая закончить фразу.       Макар Игнатьевич очень резко прикоснулся к Сашкиной голове, будто отвешивая подзатыльник, но совсем-совсем лёгкий, скорее из вредности, чем в наказание.       - Режешься, а зачем? Зачем ты это делаешь? Хочешь, что бы тебя в Екатеринбург на лечение отправили? В психиатрическую лечебницу? - Макар Игнатьевич хотел прикрикнуть, но не мог.       От одной мысли о лечебнице, Саньке стало дурно. О психиатрии травили анекдоты, говорили с опасением и ужасом. Неужели Сашка настолько ненормальный, что его прировняют к психам? НЕТ! НЕЛЬЗЯ ЭТОГО ДОПУСТИТЬ!       Мальчик крепко зажмурился и резко выдохнул. Невероятно давно он не лежал на этой скамье просто так.       Со спальным местом Макара Игнатьевича уже долго ассоциируется чай, сваренный непонятно из чего, но такой ароматный, немного кислый, но вкусный, шелест бумаг, и как бы не хотелось признаваться, ремень.       А лавка для воспитанников, тем более, сосуществовали исключительно с ремнем на пару.       И вот он, Санька, лежит. Не на животе, в казалось, самом неудобном положении, не в ожидании порки за проступок, а просто на боку, дыша тихо и ровно, но устало. Лежал просто потому что не может существовать иначе в данную секунду.       — Дурень ты, Спичка. Правильно фельдшер сказал: «Вылечить, подкормить и отстегать крапивой по первое число» — Макар Игнатьевич усмехнулся, потирая усы. Он не угрожал и не ругался, а, наверное, просто шутил.       Сашка вяло улыбнулся, потягиваясь, но тут же застонал от боли.       — Тьфу, да ну тебя. Голова не кружится? Поддергайку свою сымай, осматривать буду чего и где болит — учитель стоял на своем, обеспокоенно оглядывая мальчишку.       — И тут раздеваться заставляют — сквозь зубы процедил мальчик, вяло стаскивая свитер.       Осознание сказанного пришло через долю секунды. И как объяснять кто заставляет?!       Но на радость Саньки, Макар Игнатьевич пропустил сказанное мимо ушей, помогая стянуть свитер.       — Эх ебит твою мать… — наверное впервые за долгое время выругался мужчина с ужасом рассматривая Санькино туловище.       Тело, худое, с торчащими ребрами было разукрашено рубцами и жирными синяками. На торсе не было ни одного живого места. Спина и бока превратились с один сплошное уродливое нечто, пестрившее красно-синими пятнами.       Кое-где синяки успели пожелтеть, а раны покрыться корочкой, но менее уродливо тело от этого не выглядело.       Макар Игнатьевич выдохнул. Увиденное поразили до глубины души.        За свои почти сорок лет он видел многое: видел беспризорников, грязных и оборванных, видел малолеток-уголовников. Следы побоев были вещью обыденной и абсолютно неудивительно, но сейчас у мужчины задрожали руки.       Макар Игнатьевич отошёл от Саньки, опустился на стул и закрыл лицо руками. Выдох получился нервным и полным отчаянья.       — Дядя Макар, ну вы чего. — мальчик попытался подняться, скривился от боли, и шатаясь, медленно подошел к учителю.       — Эх ты, Санька Дягелев. Давай сейчас с тобой попьем чайку, успокоимся. И все будет хорошо — Макар Игнатьевич занервничал. Он не знал как лечить пацана. Ранка, синяк… Повязка, да холодная железка. Сложно, когда все тело больше походит на тушку после бойни.       И главное, фельдшер ничего толком не сказал. Указ один: кормить, поить и поспать уложить.       — Так, считай, что до понедельника я за тобой слежу. Ты лежишь, спишь и плотно ешь. Лично буду контролировать. Потом посмотрю по поведению — Макар Игнатьевич достал две металлические кружки       — Все будет хорошо, Сань. Все будет хорошо.