Родина

      Пальцы быстро тарабанили по розовой, затасканной, и где-то дырявой скатёрке, иногда замирая на ней и поддевая оттопырившийся край кривой в цветочек вышивки. В пиве долго болтыхалась муха, и ей прощально долго мигал поглощённый роем мотыльков огонёк, но, когда Эрвин пришёл в себя — это случилось с далёким, но отчётливым скрипом колёс в густой сумеречной тиши — уже и муха утонула, и огонь в лампе, зашипев, спугнул часть налипших мотыльков. Бледная служанка также быстро растворилась в полутьме, в какой блуждала всё то время, и тихий шелест её юбки исчез, когда тяжёлая ладонь Келлера прижала руку Эрвина к столу.       — Не беспокойся, они уже подъезжают, — расплывшись в елейной улыбке, он прошёл мимо с ядовито-горьким ароматом настойки и едкого пота и, подмяв края сюртука, грузно сел напротив.       Запав за горизонт, солнце сорвало с прожжённой земли душное облако пыли, которое его конь в спешке копошил и вздымал как перину. К вечеру, по прибытии, стало чуть свободнее дышать, но длилась эта свобода недолго — десять минут от конюшни до ворот келлерской усадьбы, которую он скромно звал своей дачей. В бревенчатых стенах закрепостился запах бычьей крови, свежего мяса и курятника; ещё с улицы потягивало конским навозом, каким удобрялся давно засохший, поросший несъедобной дрянью сад, и всё это безобразие перемешивалось с табачной трубкой Келлера, которой он гордо пыхтел, не переставая пускать дым шлейкой к Эрвину. И так ко второму этажу эта невыносимая экскурсия серьёзно укачала. На увитой плющом веранде, райском уголке в сравнении с другим домом, всё ещё чуялся кухонный дурман, но Келлер скоро заглушил его, откупорив свои пахучие ликёрные настойки и зазвенев стопками.       Эрвин молчал с той минуты, как Келлер опустился в своё кресло, всё ещё чувствуя его потную в перстнях ладонь на своей — страшно было подумать, как долго бы продержалось это касание в голове, сожми он, например, его руку в своей или будь она более влажной. Едва заметно для хозяина, его всего передёрнуло, и он, согреваясь, залпом выпил полстопки. Келлер хмыкнул, по-собачьи облизнув широкие губы, и откинулся назад.       Наконец, к ним поднялись приглашённые юристы — не особо высокий пожилой мужчина, с посеребрённой макушкой и тростью, в синем жилете и старомодном пышном платке. Хвостом, застенчиво сжимая укрытые шалью руки, появилась его помощница — выше юриста на полголовы, с подколотыми золотыми волосами, пухлая и очень улыбчивая. Эрвин не без усилия привстал — в ногах чувствовалась страшная лёгкость — и поприветствовал её первой, на что она первая же и представилась.       — Римма? Очень красивое имя, — и глупо добавил: — В первый раз слышу.       — Благодарю вас, господин, — она сделала шаг назад и поклонилась, явно хотела что-то ещё добавить, но трость юриста кротко ударила в бок, на что Римма испуганно и с послушанием собаки одёрнулась назад.       — Роберт Вердитер, юрист из одноимённой конторы, — обходя, он протянул ему руку. Его имя и жесты показались слишком грубыми, как и жёсткая старая ладонь и быстрое рукопожатие — поближе он почудился Эрвину гораздо старее и, может, даже ворчливее, чем минутой ранее.       — Эрвин Смит.       Не было нужды представляться, но в тёмном проёме он заметил ещё одну фигуру и довольно косолапящего к ней Келлера. Выплыв на тусклый свет, гость приподнял край шляпы, пригибаясь и сжимаясь в плечах.       — Кенни, свидетель этой сделки, — представил Келлер, ехидно усмехаясь — конечно, только ему, Эрвину. — Ну что ж господа и… дама, не будем терять времени. Господин Смит весь извёлся, пока вы добирались.       Где-то у края веранды, в углу, обвитым исчерна-синим плющом, хохотнула Римма. Вердитер взгромоздил свой саквояж на близкий к нему стул и надвинул очки на нос, расстёгивая ручки и доставая бумаги. Эрвин мельком снова глянул на Римму, пока у входа о чём-то вполголоса трепался Келлер со своим дружком: госпожа, а вернее будет сказать просто Римма, слишком быстро умыкнула куда-то в тень, но, на счастье, господин Вердитер позвал её с чем-то помочь, и она тут же оказалась под его локтем. Поймав взгляд Эрвина, она учтиво улыбнулась и даже засмущалась — на белых щеках проступил румянец, а короткие мягкие пальцы быстрее закопошились в документах. Эрвин отпил пива, тоже ей улыбнувшись, а сзади уже подобрался Келлер, стукнув полным дном бутылки по середине стола.       — Ну что ж, начнём, — провозгласил он, отплывая к своему креслу. Тронув Эрвина за плечо, горячо, но громко прошептал: — Похожа на Мари, правда?       — Не наговаривай.       Кенни, подойдя со спины, панибратски хлопнул Римму по плечу, спустившись рукой на талию — она заметно вздрогнула, попыталась увернуться, но, зажав её, он что-то шепнул в самое ухо, пьяно глядя прямо на Эрвина. Он нахмурился и резко поднялся.       — Отпустите её, — Кенни резко оттолкнул Римму, виновато разводя руки — вот, он даже и не трогал — но притом нахально усмехаясь.       — Блять, Эрвин! — разочарованно воскликнул Келлер. — Будь добр, отъебись от моих гостей, ладно?       — Этот твой гость лапал юристку…       — Господа! — хлопнув бумагами по столу, сказал Вердитер. — Я в кабаках сделки не провожу. Вы бы ещё подрались из-за неё, чёрт побери!       Эрвин почему-то в самом деле почувствовал себя неловко, словно это он здесь виноват, но только на мгновение — поймав благодарный взгляд Риммы из той же плющевой тени, он быстро успокоился. Кенни, обходя их стол, подобрал со стола бутылку и тут же припал к ней губами. Господин Вердитер нервно следил за ним, не начиная сделку даже под нетерпеливые возгласы Келлера, пока его свидетель не вернул полупустую бутылку назад. Римма быстро вернулась к ним с чернильницей и села между Эрвином и Вердитером, улыбнувшись первому своей ничуть не запятнанной улыбкой.       Кенни, налакавшись, опёрся на вытянутых руках и повесил голову.       — Начинайте, — хрипло рявкнул он.       Римма чуть коснулась локтя Эрвина — он почувствовал аромат нежных цветочных духов — и шепнула:       — Не беспокойтесь, — Вердитер уже начал что-то говорить. — У нас долгий стаж и ни одного судебного разбирательства.       На ней было светло-бежевое платье с глубоким вырезом, пышными рукавами и белыми оборками. Всё в ней так и манило — и платье, и подколотые жемчужной заколкой золотистые волосы, и белая кожа — смотреть, восхищаться и не отрывать своего локтя от её невесомой руки.       Не для этого ли она там была?

***

      Гостевая была отделана плотно прилежащими панелями из красного дуба, чтобы лучше сохранять и проводить тепло, как объяснила Римма. И превращать большой дом в тесный комодный ящик, как подумалось спустя полчаса Леви. Но он не думал жаловаться — в самом деле, камин и печи так разгорелись, что помещение нагрелось совсем как коморка Ханджи — разве что дорого обставленная и увешанная сплошь и рядом чьими-то портретами, заставленная цветочными горшками и розовыми свечами: а тех было так много, что взгляд мог опуститься на любую поверхность и наткнуться там на золочённый канделябр. Как опять-таки объясняла Римма — она терпеть не может холод и потёмки.       А взгляд постоянно к ним лез — к свечам и кружевными абажурам с весёлой жёлтой бахромой, удаляясь от стола, чая и карт; и скверные мысли также скоро возвращались в голову, как он — к свечам.       Что за глупость была сорваться, уехать чёрт знает за сколько от Митры, разругаться с начальством и гонять чаи с юристкой, не щадящей денег ни на воск, ни на обстановку, ни на продукты, и ещё иметь наглость считать эти деньги. Однако при этой мысли Леви стало спокойнее — в самом деле, это была никакая не наглость — деньги же, по-хорошему, не её.       — Господин Леви, вы же у меня в гостях, а не на своей работе, — проговорила она, сложив в пальцах веер карт. — Отвлекитесь. Я же для этого вас и пригласила.       Леви и впрямь отвлёкся, удивлённо на неё взглянув. Она успела переодеться и подправить причёску: всё тот же неизменный высокий пучок, стянутые блестящие волосы, серебряная заколка с вкраплёнными изумрудами — точно иней вдарил по свежим почкам. Корсет мерцал от серебристых нитей, подвязавших её талию ровно по фигуре, и тянувших свои концы к длинным кружевным рукавам. Римма была похожа то ли на снежную королеву, то ли на невесту, и, вернувшись к пьяным огням в канделябрах, Леви задумчиво проговорил:       — Вы говорили, что ни о чём не думали, когда приглашали.       Римма мягко улыбнулась, не сводя с него тёплого и терпимого взгляда, именно что радушного, а не с задумкой изучающего или спесиво что-то выискивающего. Как будто ей и нечего было спросить. Хотя, конечно, она и не хотела спрашивать.       — Ну, может, я неверно выразилась, — подцепив мармелад, она как сорока осторожно перетащила к себе на блюдечко. — Я совершенно не беспокоилась, приглашая вас. Но, чувствуется мне, что я вырвала вас из Разведкорпуса вместе с ним же. Это меня, конечно, печалит… Но стоило подумать об этом раньше.       Римма вопросительно на него посмотрела, хоть и закончила свою фразу твёрдо. Леви отпил из чашки — температура мешала насладиться его вкусом, и что-то подсказывало ему, что он должен был быть добротным.       — Я сам себе удивлён, что поехал, — проговорил он, звеня о блюдечко. — Ваша «отрава», видимо, так действует.       Римма только хохотнула в ладонь.       — Я, как хорошая хозяйка, должна была провести вас по всем комнатам, но, думаю, это излишне — мы только согрелись, — она одной рукой потянулась к чашке, а другую протянула ему — Леви вложил в неё свои карты. — Тем паче, вас и так скорее всего придётся сопровождать Аннет.       — Вы меня не упоите до такой степени.       — Правда? — Римма озорно встрепенулась. — У нас ещё и завтра день есть… Есть же? — помедлив, спросила, и тут же отпила чаю.       Леви честно пожал плечами. Если он отбудет ранним утром, то к семи будет в столице — это если повезёт с дорогой. Но, с другой стороны, неизвестно сколько придётся уговаривать Римму выписать им свою декларацию. А то, что это удастся — он и не сомневался. Потому, как и она, продолжил слабо улыбаться. Римма этот жест оценила и, вдруг подскочив со стула, рысцой подкралась к окну. Одёрнув красную штору, прямо в тон стенам, и протерев часть стекла, она стала что-то выглядывать — бестолковое занятие, и зги в сорвавшейся ночной метели нельзя было проглядеть. И Леви чуть напрягся, подобрал ноги и застегнул воротник: гости сейчас были бы как-то не кстати. Не то чтобы ему хотелось проводить эту ночь с ней наедине, просто был риск, что его узнают и будет слишком много вопросов.       — Вы кого-то ждёте?       Римма вздохнула и задёрнула штору, простучав каблуками к столу. Она и сама чем-то опечалилась в эти мгновения, но старательно не подавала виду — подняла подбородок и щёлкнула пальцами в сторону кухни.       — Жеспер кю но, — гнусаво сказала она.       Выбежала, подбирая полы фартука, Аннет; странно покосилась бельмастыми глазами на странно смотрящего Леви и принялась сдвигать к себе утварь, быстро уносить чайник, чашки и пиалы с мармеладом и пастилой — к которым так никто толком и не притронулся.       — Что?       — Надеюсь, что нет, — ответила Римма и, мягко коснувшись плеч засуетившейся служанки, спасла её от падения и медленно прошла вдоль стола.       Леви не стал повторяться с вопросами и промолчал. Римма села, расправив юбку на коленях, и с интересом посмотрела на него. Над бровями проявилась морщина, а её карие глаза, обычно всегда сверкающие и как бы идущие в комплекте с улыбкой, сейчас были спокойны и сдержанны — он бы сравнил их со штилем, не будь они так темны. Молчание шло недолго — она чуть кивнула, видимо, самой себе, и задумчиво отвела взгляд.       — О чем задумались? — вдруг спросила она.       — О странной женщине в странном доме на странной улице.       Леви подумал, что вот так — выше обычного вздёрнув подбородок, сбросив кудрявые пряди с шеи, заливаясь высоким смехом, она выглядит чуть менее красиво, чем в ту затянутую размышлениями минуту, которую она старается прятать.       — Начну с конца, — смахнув слезу, сказала она. — Улицу так назвали ещё при её закладке — это было в триста двадцать втором году, и закладывали её простые люди: они увидели, что вокруг много елей. Вот так и повадилось — Елейная.       Леви усмехнулся. Что-то сильно запершило в горле, но чай так не вовремя забрали.       — А дом мне… подарили. Но почему вы всё спрашиваете, а сами ничего не говорите? Мне хочется о многом вас расспросить, но я никак не могу выбрать подходящей минуты.       — Пусть будет эта. Спрашивайте. Только я ни разу не давал и не буду давать интервью, — понижено добавил он, но Римма только отмахнулась.       — О работе я могла бы вас спросить непосредственно на ней. А личное мне не позволит выпрашивать воспитание.       — Только оно?       Римма чуть сощурила глаза.       — Вы мне напоминаете иногда моего сердечного друга. Мне же всегда было интересно другое… — она сжала край стола. — Поговаривают, что скоро — не позже, как летом — состоится экспедиция по возвращению стен Марии и Шиганшины.       — Это самый частый вопрос, — Леви откинулся на стуле и перекрестил руки. Римма чуть качнула ногой на колене.       — А я не то чтобы уникальная. Так это правда?       — Если я скажу, то это будет, во-первых, раскрытием секретов фирмы, а во-вторых — враньём, и ни за что из этого меня ваш друг не похвалит.       Она смиренно опустила голову, пряча улыбку. Край её юбки коснулся его ноги. Подняв вновь лицо, враз осветлившееся, она с придыханием быстро проговорила:       — Господин Леви, я же просто хочу быть вам другом.       Леви, не моргая, долго на неё посмотрел.       — Прямо вот так? Без письменного приглашения? А процент какой-то вам пойдёт, если я соглашусь?       Римма вспыхнула, резко дёрнув плечами назад.       — Вы… Вы жестокий человек!       На пороге гостевой, под высокой витражной рамой, стояла Аннет — ждала, пока хозяйка договорит, но Римма подавилась возмущением и никак не хотела продолжить — сложила руки, в точности как он, отвернулась лицом и надула губы, точно малый ребёнок.       — Вы по любопытству спросили?       — Это разве так важно? — она снова повернулась к нему, стараясь изобразить равнодушие, но, очевидно даже для него, безуспешно.       Леви помолчал. Аннет наконец вмешалась:       — Прошу извинить, госпожа, господин… — она попятилась и поклонилась. — Там, вот, в людской уже топчутся… Эм…       — Кто? — Римма тут же взволнованно поднялась.       — Двое… — неясно почему, Аннет очень медлила, будто позабыла все слова разом. Римма поджала губы. — Представились доктором Робертсом и Григорием Ефимовичем Распутиным.       Леви не успел оглянуться — она уже стояла у служанки, запахиваясь поданной белой шалью. И слова ему не сказав, вылетела из гостевой, хлопнув ставней — аж стена заскрипела от втянувшегося в комнату охлаждённого воздуха. Аннет выбежала за хозяйкой, только свернув к кухням, а Леви остался в пустой зале, за пустым столом, в залетевшем в комнату тревожном волнении.

***

      Ханджи помогла повесить костюм — двубортный удлинённый пиджак в тонкую серую полоску, такие же брюки, почти нарядные, и белую плотную рубашку. Развязанный синий галстук остался на столе — Эрвин долго смотрел на него, уже когда Ханджи ушла, и думал, что вряд ли она или кто-то другой сможет завязать его так лихо и по-пижонски, как мог Франк Келлер.