our little moments

Ники подтягивает бутылку воды и смотрит, как крошечный хëн разминается, будто костей у него нет совсем. Ноги тянет, чуть ли не шпагат делает, на полу как змея передвигается, а Ники смотрит – других вариантов пока, увы, нет. Совсем не понимает, как здесь оказался, потому что знаний в английском у него «hello, my name is Niki, I am twenty», и на корейском он только и может, что сматериться, как в этих дорамах на нетфликсе. А Ян Чонвон постоянно болтает на своём родном и совсем чуть-чуть на английском (почти как сам Ники). Смеётся, ямочки показывает, обниматься ко всем лезет и не забывает напоминать, что ему, вообще-то, двадцать один. На год старше Ники. Хотя Нишимура его за школьника принял в первую встречу, когда тот в зале оказался в своих неоновых носках, с большим рюкзаком, который полностью значками был занят, с волосами кудрявыми и самой милой улыбкой. У Ники даже внутри что-то сальтуху ебануло от такого зрелища. Да кто ж знал, что парни (постарше) такими милыми быть могут. Чонвону бы, наверно, подошëл больше какой-нибудь весёлый танец, а нет тот, что обычно секси-парни для криков в толпе берут, чтобы пофлиртовать с фанатками после. Такой Ники обычно ставит для себя, потому что милашничать не умеет. А Ян Чонвон сам по себе эгьё ходячее – но танец выбирает самый развратный, на какой, наверно, Нишимура даже смотреть не стал бы. Но он сидит и смотрит, если его знакомые рядом. Через щель иногда, потому что они после того дня в залах соседних находятся. Потому что Ян Чонвон. Танцует. Делает это так, что Ники хочется попросить научить его хотя бы первой связке, потому что последующие не потянет – не такой он уж и гибкий, не то что его крошечный хëн. А этот, чëрт бы его побрал, фигачит свои шпагаты как нефиг делать. На третий день репетиции Чонвона Нишимура не выдерживает. Вводит всё же в переводчик фразу, получая, наверняка, настолько корявую, что даже вслух боится произнести. Просто стучит в дверь, натыкаясь на непонимающий взгляд, проходит и протягивает телефон, чтобы Ян прочитал всё сам. Чонвон переводит взгляд с экрана на Ники, обратно, а потом радостно кивает, показывая ямочки на щеках и самую красивую улыбку, что расцветает на губах от простой просьбы. – Окей, – тянет он мило, показывает жест рукой и хватает японца, чтобы отвести ближе к зеркалам. У Ники даже от такой мелочи внутри всё скачет – точно запал, что уж отрицать. В то, как крошечный хëн пытается объяснить всё без слов, зная, что общий язык у них только один – язык тела, который объединяет танцоров. И помогает Ники провести хоть немного времени с Яном. Старший суетится, считает на английском и использует свои руки, когда надо поправить угол наклона в движении, улыбается и смотрит гордо, когда Ники справляется. И что-то сказать пытается, но осознаёт – не поймёт его (так называемый) собеседник. Тут только жестами и действиями. Или через переводчик, как Нишимура раньше сделал. Но зачем он нужен, если всё понятно становится, когда, помогая Ники наклониться, Чонвон случайно кладёт руку на его грудь, прямиком на сердце, ощущает, как то быстро бьётся, как краснеют явно не от физической нагрузки чужие щëки, и как смущённо уводят глаза, чтобы не встретиться с его, чонвоновыми, что так и пытаются исследовать чужое лицо. Так-то, Ники ещё одну фразу выучил на корейском, но эту можно и на английском – любой дурак поймёт. Только язык тела, кажется, его давно выдал, когда Ян начал прикасаться. – Ты мне нравишься, – всё же выдаёт Ники на корейском, когда встаёт ровно и смотрит сверху вниз на крошечного хëна, что только улыбается и краснеет тоже. – Ты мне нравишься, – отвечает на неуверенном японском Чонвон, а затем бежит за своим телефоном, на котором печатает: «я просто не знал, как начать разговор с тобой». Ники кивает. Потому что…да, та же проблема – языковой барьер. Но если надо будет, он ради крошечного хëна хоть три языка выучит.