Неполноценный всегда будет тянуться к Безупречному

— Ничего особенного, — Ода делает шаг в сторону, и Дазай входит в квартиру, прикрывая за собой дверь.       В тишине раздаётся щелчок выключателя, который рассеивает ночную темноту, заполнявшую маленькую холостяцкую квартиру. — Есть маленькая вероятность, что в моей квартире меня будут искать, а мне хочется провести ночь спокойно. В тепле, — поспешил прояснить ситуацию Дазай. — Надеюсь, ты не против?       Затем, словно находился у учителя дома уже сотый раз и прекрасно знал расположение комнат, направился на кухню. Одасаку оставалось лишь последовать за гостем, попутно выключая свет в коридоре и включая на кухне. Напряжение никак не отпускало его. — У тебя проблемы? — Нет, — беспечно качнул косматой головой Дазай. — Кстати, свой телефон я оставил дома, поэтому моё нынешнее местоположение отследить невозможно. Тебе не о чем волноваться.       Однако в этот момент собственная безопасность интересовала Сакуноске наименее всего. — Если бы это было хоть немного небезопасно для тебя или детей, я бы не пришёл, — добавил юноша и уселся за кухонный стол.       Он хотел дать понять, как дорожит своим другом и теми, кто ему дорог. Хотел вложить в чужую голову: «несмотря на возраст, я могу быть тебе равным, я могу быть надёжным тылом, на меня тоже можно положиться». — Я могу постоять за себя и за детей, — ответил Сакуноске.       Дазай, знавший только Оду-учителя, но не подозревавший об Оде-наёмнике, даже не представлял, насколько Ода способен отразить любую опасность. Не понимал, что он совсем не обязательно нуждается в равном, в надёжном тыле, в том, на кого можно положиться; но вполне может нуждаться в ком-то временами изворотливом и бедовом, вспыльчивом и озорном, непонятном и проблемном, в ком-то вроде Дазая. — Ты голоден? — спросил мужчина, заметив, как любопытно зыркает Осаму на кухонные тумбы. — Ещё как! Кажется, я не ел весь день, — он расплылся в улыбке.       Ода потёр шею, пытаясь вспомнить, что съестного у него осталось. Он решил не заезжать днём после работы в магазин с расчётом на то, что в субботу его практически целый день не будет дома, после чего за покупками можно будет сходить вместе с детьми. Оттого оскудевшие запасы Сакуноске составляли: полдюжины яиц, немного хлеба, банка консервированного тунца, чай и кофе. — Извини, кулинарными изысками порадовать не смогу, — предупредил Ода, размещая ингредиенты перед собой на рабочей поверхности. — А откуда ты узнал мой адрес?       Дазай переставил свой стул из-за стола к окну так, чтобы хорошо видеть мужчину в профиль, и, уместившись на нём поудобнее, ответил: — Когда мы с Юу играли в приставку, он назвал мне район и улицу, дальше я сориентировался по твоему авто. — А квартиру как определил? — Секрет, — губы Дазая вытянулись в улыбке.       Ода почему-то именно такого ответа и ожидал. Смерил юношу внимательным взглядом, затем продолжил готовку. — Ладно, на самом деле мне повезло: в откос двери была воткнута квитанция по оплате аренды жилья на твоё имя, — шатен достал сложенный листок бумаги из внутреннего кармана своего пиджака. — Должно быть, я не заметил её, когда вернулся после работы. Оставь её на полке в прихожей.       Дазай так и сделал, очень скоро вернувшись из темноты коридора на залитую светом и теплом маленькую кухню. На плите в кастрюле бурлила вода, а на сковородке подрумянивался нарезанный небольшими ломтиками хлеб. — Одасаку, — юноша занял прежнее место наблюдателя, — скажи, какова учительская зарплата?       Осаму совсем недавно размышлял на эту тему. У Оды среднее образование, ничтожный стаж, нет классного руководства, да и предмет, который ведётся далеко не у всех классов. Снимать квартиру, содержать пятерых детей и обслуживать автомобиль, должно быть, нелегко. Однако, Сакуноске не кажется особенно стеснённым в средствах. Может быть, всё-таки, состоятельные родственники? — У такого учителя, как я — небольшая, — Ода выложил кусочки хлеба на блюдо и занялся тунцом, — А почему ты спрашиваешь? После выпуска хочешь податься в учителя? — пошутил мужчина.       Осаму прыснул: — Да разве такого, как я, допустят учить детей?       Оде очень хочется ответить: «меня же допустили», но он молча сливает горячую воду в раковину и заливает сварившиеся яйца холодной. Он искренне желал, чтобы Дазай однажды осознал, что он в силах повлиять на свою жизнь и имеет полное на то право. — Подай, пожалуйста, тёрку из среднего ящика.       Осаму юркнул к кухонному шкафчику и выполнил просьбу, затем занял прежнее место. Оттуда наблюдать за домашним Одасаку было лучше всего. Таким он видел его впервые: усталым, сонным, но сосредоточенным, всецело погруженным в процесс готовки, босым, в измятой выправленной рубашке с то ли тремя, то ли четырьмя расстёгнутыми пуговицами, задравшимся воротником, неровно закатанными по локоть рукавами и в каких-то простеньких домашних штанах. Вот под давлением его сильных пальцев хрустит яичная скорлупа, а когда он счищает её всю, начинает натирать яйцо в глубокую тарелку, где уже лежит измельчённый тунец. Внезапно прерывается, запястьем по лбу проводит — убирает щекочущие рыжие пряди, затем продолжает готовку. Дазай жадно ловит каждое его движение взглядом, боясь упустить хоть одну мельчайшую деталь. «Безупречный…» — Чай или кофе? — Чай.       Проходит около семи минут, на обеденном столе оказывается тарелка с бутербродами с тунцом и яйцом и две кружки: с чаем и кофе — от них тонкими сизыми струйками поднимается пар. Дазай, не мешкая, перемещается за стол и принимается за очень поздний ужин. Ода же ограничивается кофе. — Как давно у тебя машина? — юноша не оставляет попыток разобраться в тайнах своего учителя. — Ещё до учёбы в колледже купил. — Сразу после школы? — Да, — лжёт мужчина. — А откуда деньги? — Подрабатывал, — снова ложь. — Где?       Ода не ожидал, что Дазай спросит. Дазай не ожидал, что Ода замешкается. — На складах, в подсобках… Много где, — перечисляет мужчина, стойко выдерживая пристальный взгляд Осаму.       Юноша не верит ему, но молчит — весьма великодушно с его стороны.              Вскоре бутербродов на тарелке не остаётся и Ода тут же принимается за мытье посуды. Это хорошо отрезвляет ум — то что нужно после своеобразного допроса с пристрастием. Кажется, Дазай начал догадываться, что известная ему биография учителя полна недомолвок и белых пятен, и что он вполне может найти какую-нибудь несостыковку, от чего она расползётся как мокрая бумага. Оде остаётся уповать на многочисленных японских богов, чтобы Осаму, при его-то выдающихся наблюдательности, прозорливости и индукции, до истины добирался как можно дольше.       Было ещё кое-что, не дающее мужчине покоя: почему Дазай резко оттолкнул его предложение помощи во вторник (и что всё-таки тогда вообще случилось), но сейчас, когда ему понадобилось временное укрытие, сам пришел к нему? Спрашивать такое напрямую кажется Оде лишним, хотя ночь — всегда самое подходящее время для откровенных разговоров. Но учитывая их последнюю встречу, лучше оставить это. В конце концов, если Дазай сам захочет и будет готов это обсудить, они обязательно поговорят. — Я могу принять душ? — Да, конечно. Я сейчас принесу полотенце… — расставив вымытую посуду на место, Ода направился в свою комнату.       Дазай, словно хвостик, последовал за ним. — У меня нет сменной одежды, — робко произнёс он.       «Точно», — мужчина отвесил себе мысленную пощёчину. — Проходи, выбери себе что-то на своё усмотрение, — Ода сделал шаг назад от распахнутых дверей платяного шкафа. Того самого, на верхней полке которого хранились оба его пистолета, магазины с патронами, кобура и другие атрибуты его тёмного прошлого.       Дазай, маячивший в полумраке на пороге комнаты, получив приглашение, вошёл в неё. Спальня казалась самой уютной из комнат, и в ней сильнее всего ощущался хорошо знакомый, даже в некоторой степени родной, запах Сакуноске. Осаму было приятно, что мужчина сам пригласил его в, по сути, самую сокровенную часть своей квартиры, и это чувство щекотливо разливалось в животе. Когда он подошёл к шкафу, то увидел ряд аккуратно развешанных рубашек. Тёмно-синюю в тонкую белую полосу Дазай видел впервые, поэтому, долго не раздумывая, выбрал её. Со штанами дела обстояли сложнее — все они были слишком широкими и длинными для худощавого юноши. К счастью — Ода искренне не помнит откуда — в шкафу оказались черные шорты подходящего размера. Вероятнее всего, он купил их несколько лет назад и, надев раза два во время сильной жары, благополучно забыл об их существовании.       Видеть кого-то другого в собственной одежде вызывает в Оде странное и абсолютно новое для него чувство. Рубашка доходит Осаму до середины бедра, вовсе скрывая шорты, зато позволяя узнать: ноги юноши тоже в бинтах.       Заметив взгляд мужчины, проскользивший по нему вниз и слегка улыбнувшись, Осаму заговорил: — Я решил не грабить твою домашнюю аптечку и перемотал старые. Тебе, наверное, интересно, что под ними скрывается?       Было бы ложью сказать, что нет, но Оде было настолько страшно напороться на нечто болезненное для Осаму, что он предпочёл бы навсегда остаться в неведении. Тем не менее, раз уж Дазай заговорил об этом, значит готов раскрыть эту тайну? Мужчина кивнул. — Видишь ли, я ненавижу боль. А вместе с ней и любые следы, что она после себя оставляет. — То есть под ними шрамы? — Всё верно, Одасаку. Ты, должно быть, думаешь, что это странно, — Дазай горько улыбнулся, глядя куда-то перед собой, затем уселся на кровать Оды. — Совсем нет, — мужчине кажется абсолютно естественным желание скрыть любое напоминание о том, что не любишь.       Дазай поднимает на него искрящийся взгляд и благодарно кивает. — Спасибо, что поделился, — совсем тихо добавляет Ода, садясь за рабочее место спиной к Осаму. И хорошо, что спиной: Дазай закрывает лицо ладонями, пытаясь унять слабую мелкую дрожь, вызванную такой незнакомой, но невероятно приятной волной чего-то светлого, вроде счастья с примесью смущения, заставляющего мышцы его живота слегка напрячься. — Кстати, ты что предпочитаешь: кровать или футон? — не отрываясь от проверки контрольных работ, спрашивает Ода. Он помнит: в прошлой квартире Дазая была кровать, но вдруг ему хочется для разнообразия поспать на футоне? Благо, Сакуноске всем необходимым располагает.       Дазай, немного растерянно переспрашивает, и Ода, головой лишь повернувшись, перефразирует вопрос: — Где ты хочешь спать: на кровати или на футоне в гостиной?       Мысли Дазая определенно утекли куда-то не туда. — На кровати, если можно. — Хорошо. Только мне нужно будет ещё немного поработать, — Ода снова смерил взглядом подтаявшую стопку листов. Работы осталось минут на тридцать, если ни на что кого не отвлекаться. — Ничего, мне совсем не хочется спать, — Дазай легко спрыгнул с постели и кошачьей поступью приблизился к мужчине со спины, подглядывая через плечо за тем, как он проверяет контрольные.       Напряжение снова стало щупальцами расползаться по плечам Сакуноске. Каждый раз, когда Дазай приближался к нему, ничем хорошим это не кончалось. Хотя, казалось бы, что в этом такого? — Я оказал тебе услугу, не выполнив свою работу, Одасаку: тебе придется проверять меньше листов! — хихикнул юноша. — Не слышу, чтобы ты рассыпался в благодарностях. — Это точно, — глубоко в собственных мыслях пробубнил учитель, — большое спасибо.       События вторника всплыли перед глазами. — Давай я сменю постельное бельё сейчас, чтобы потом, если тебе захочется спать, не пришлось тебя беспокоить, — как-то слишком резко предложил Ода, встав из-за стола.       Дазаю не осталось ничего, кроме как коротко кивнуть. Он понял, что беспокоило Сакуноске, но не мог ничего ему объяснить. «Извини, Одасаку, но кажется, ты привлекаешь меня в немного ином плане? И как ему на такое вообще реагировать? Нет уж, лучше промолчать.» Но с другой стороны, не даст ли это непроговорённое трещину в их общении, налаженном с таким трудом? Дазай внимательно всматривается в немного хмурое лицо Одасаку, перестилающего постельное бельё. — Тогда во вторник…       Ода замер, но, решив не смущать Дазая взглядом, тут же продолжил натягивать наволочку на подушку, внимательно его слушая. –… Я был чересчур резок. Извини. Не знаю, что на меня нашло.       Теперь он, заметно расслабившись, наконец посмотрел на Осаму: — Ничего страшного.       Разумеется, уточнять ничего он не станет. Слов, что произнёс Дазай, вполне достаточно, чтобы стало ясно: между ними всё по-прежнему.