Неполноценный всегда будет тянуться к Безупречному

      Весна где-то за углом. Осаму знает это, но не чувствует. После того, как он заболел, после того, что произошло между ним и Одасаку, его откинуло в декабрь, где холод и сырость беспардонно заползали под его бинты, шарили по шее, по выступающим на ней позвонкам, по локтевому сгибу противно мокро, по тоненькой коже на обратной стороне колен, студили ступни.       Дазай думает, что Ода никогда больше не придёт. Дазай думает, что вчера он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Ему впервые по-настоящему страшно. Так, как не было никогда рядом с Мори, под градом пуль или перед лицом врага. Как неполноценный мог подумать о том, что он имеет право говорить о любви к безупречному? Как он только мог подумать, что безупречному нужна его любовь? Как он только мог подумать, что достоин ответного чувства?       Дазай лежит под одеялом вечность. Тусклое солнце под сероватой пеленой туч клонится к горизонту. Ему бы по-хорошему встать, привести себя в порядок и выпить лекарства. Но от одной только мысли о движении он морщится. Всё снова не имеет значения.       Стучат. Кажется, Дазай провалился в сон, потому что, когда он разлепляет глаза, небо за окном сливовое, а мёд прикроватной лампы, полупрозрачный днём, заметно набрался цвета. «Показалось?» Но стук повторяется. Внутренности пронзает спазм. — Одасаку?       Дазай с непонятно откуда взявшейся прыткостью соскакивает с кровати и бежит ко входной двери. Судорожно проворачивает замок и толкает дверь — напротив стоит Сакуноске. Кажется, немного удивленный ошарашенному виду больного, с большим пакетом в одной руке и с рабочим портфелем в другой. Видимо, приехал сразу после занятий. Сердце сбивается с привычного ритма, стучась о рёбра пойманной птицей. — Как твоё самочувствие? — обыденным тоном интересуется мужчина.       Дазай соображает сделать пару шагов назад, пропуская друга в квартиру. Рвано и с хрипом хватает побольше воздуха в грудь и отвечает: — Уже лучше. Спасибо, — слова выходят странновато комкаными: он не верит, что Ода пришёл.       Пока мужчина снимает верхнюю одежду и заносит покупки на кухню, Дазай наскоро умывается и пытается причесаться, пока расчёской не дёргает колтун на макушке. Шипит, переминается с ноги на ногу, откладывает зубчатое орудие пыток и, приближаясь к зеркалу почти вплотную, а затем отодвигаясь от него, вглядывается в синеву под глазами. «Сойдёт,» — примиряясь с действительностью еле слышно шепчет он и тянется к дверной ручке, как вдруг хватается за ворот футболки и тянет ткань к носу. Через мгновение пропитанная больным потом футболка летит в переполненную корзину для белья. Нужно сходить в спальню за новой, но Дазай не торопится, потому что ванная расположена аккурат рядом с кухней. И хотя испещренный всевозможными отметинами дазаев торс Ода уже видел, то, что ещё вчера было нормальным под бархатным покровом ночи, то, что она, тёмная, обещала сохранить тайной, кажется сегодня в сумерках каким-то искусственным, лишним. Дазай напрягает слух, пытаясь понять, что и где делает Сакуноске, но он практически всегда двигается бесшумно. «Странно,» — Дазай впервые об этом задумывается. Прождав ещё несколько секунд, выбирается из временного убежища и юркает в спальню.       Ода замечает мелькнувшую угловатую спину, но не обращает внимания, закатывает рукава рубашки и тщательно моет руки. Достаёт необходимую посуду, наполняет водой, ставит на конфорки. Кажется, начинает напевать какую-то мелодию, напоминающую джаз, слегка улыбается. Стоп. Мужчина улавливает клубящееся в собственной груди тепло, хмурится, пытается нащупать его причину. Не работа, не готовка… Тогда что?

Забота.

      Ответ удовлетворяет мужчину ровно до тех пор, пока мысли, незанятые в механическом процессе приготовления еды, не вытаскивают из глубин его подсознания новое откровение. За всю свою жизнь ему довелось проявлять заботу лишь к пятерым детям, но никогда к кому-то взрослому, почти равному… Забота о партнёре ведь совсем другая, осознанная? А что он сейчас делает, если не осознанно заботится о Дазае? А что, если те слова вчера…       Из лёгких вышибает весь воздух. Мужчина опирается на кухонную тумбу, жмурится, делает несколько глубоких вдохов. Всё неправильно. Совсем неправильно. И он единственный, кто во всём виноват. Он — учитель, Дазай — ученик, так должно быть до конца. Ещё не поздно вернуть всё в правильное русло?       Десяти секунд хватает, чтобы вернуть самообладание и продолжить готовку. Как раз в этот момент на кухне появляется Дазай в огромной мятой футболке и прежних домашних штанах. Выглядит он всё ещё болезненно, но, кажется, более живо. — Лекарства пил? — дежурно спрашивает Сакуноске, сливая воду с лапшой в дуршлаг над раковиной. — Да, — лжёт Осаму. — Температура поднималась? — Нет, — этого юноша наверняка не знает. — Как в школе? — интересуется он в ответ. — Начали изучать поэзию серебряного века. Может, слышал о Симадзаки Тосон, Камбаре Ариакэ или о Хагиваре Сакутаро?       Дазай мотает головой.       Ода, именно такой реакции ожидая, учительским тоном начинает рассказывать о серебряном веке японской поэзии, не забывая помешивать содержимое сковороды. — Одасаку, что-то не так? — беспардонно перебивает его посреди рассказа юноша. — Что не так? — обернувшись повторяет мужчина.       Дазай заметно нервничает, ёрзает на стуле. Кажется, подбирает слова, но в итоге выдает холодное, почти грубое: — Мы не в школе.       Ода отчетливо видит: свет из карих глаз куда-то исчезает. Теперь его буравят две чёрных пропасти. Нет, на него направлены два дула пистолетов. Хотя, учитывая способность Сакуноске, под прицелом он чувствовал бы себя спокойнее. Он не находит, что ответить, отворачивается обратно, подставляя взгляду спину и надеясь, что в неё не выстрелят.       Следующие десять минут, наполненные тишиной и напряжением, льются вязко. Ода ставит на стол две порции удона терияки с овощами и курицей, собирается спросить, вилкой или палочками будет есть Дазай, но не решается и в итоге кладёт на стол оба прибора. Едят они тоже в тишине, за исключением редкого урчания желудка Осаму.       Как только с едой покончено, Ода закономерно приступает к мытью посуды. И снова тишина. Осаму не в силах оторвать взгляда от его спины. Ему чертовски сильно хочется подойти и прижаться к ней. Ему так хочется, чтобы Одасаку его касался и позволял касаться в ответ, чтобы заглядывал голубыми глазами в его глаза, чтобы гладил темные волосы, чтобы покрывал колючими поцелуями лоб, нос, щёки, шею, чтобы целовал везде, где ему самому захочется. Дазаю кажется, что его кожа зудит и горит, и эти зуд и жар способен унять лишь один Одасаку. Дазаю хочется сидеть долгими вечерами у него на коленях, прикладывать ухо к его солнечному сплетению и слушать, как равномерно стучит его доброе сердце.

В котором, кажется, Дазаю нет места.

      Осаму потряхивает. Он встаёт из-за стола, скрипя стулом. Делает несколько неловких шагов босыми узкими ступнями к причине своей дрожи. Вплотную не подходит, даёт Одасаку свободу. Мужчина выключает кран и оборачивается. Смотрит напряжённо сверху вниз, молчит, выжидает. Осаму медлит, собирается с мыслями. На такой случай у него совершенно нет заготовленного плана, нет заготовленных слов. Он в принципе никогда не предполагал, что такая ситуация может сложиться. Тяжело. Как же тяжело. Дазая начинает мутить. Видимо, истощённый организм оказался неготовым принимать питательные вещества. — Ты думаешь, что я сказал так тогда из-за жара?       Осаму знает, что ответ будет положительным, но ещё не догадывается, что это единственный ответ из возможных. — Да, не бери в голову. Всё в порядке, — успокаивает его Сакуноске. Думает, что успокаивает. — Но это не так, — шепчет юноша. В носу щиплет, горло сдавливает, но он ни на секунду не отводит взгляда с глаз напротив, пытаясь распознать хоть какую-нибудь эмоцию.       Он проиграл. Осаму Дазай, по крайней мере то, что им раньше было, растоптан, раздавлен, изничтожен. Он больше не принадлежит самому себе. Он не принадлежит никому, потому что Сакуноске Ода, очевидно, не готов его себе присвоить. — Скажи хоть что-нибудь, Одасаку, — молит Дазай.       Но мужчина нужных слов не находит. Вместо них говорит изломанное и ненужное: — Поправляйся и приходи на уроки, хорошо?       Старается выглядеть не отторгающе, по-прежнему приветливо и тепло, но это выходит скверно. Расставляет вымытую посуду, вытирает руки. — Мне пора, — сообщает он, чтобы его уход не казался побегом. Чтобы Дазай не чувствовал себя брошенным.       Осаму остаётся на кухне один. Слышит, как шуршит в коридоре пальто, как стучит по полу подошва ботинок, как проворачивается замок.

Он слышит, как Одасаку уходит.