Неполноценный всегда будет тянуться к Безупречному

      Прошла неделя. В свободно гуляющем по кварталам портового города ветре наконец-то ощущалась весна. Клич чаек на набережной из тревожно-предвещающего превратился в расслабленно-зазывающий. Вуаль сырости и мрака, покрывавшая скорбевший по свету город, уступала весенним лучам за кварталом квартал. Всё, что успело произойти зимой, теперь подёрнуто мутной пеленой и кажется Дазаю лишь порождением его больного сознания. Верить в такую теорию соблазнительно. Жаль, что она не может оказаться правдой.       В его квартире пусто, больше не пахнет медикаментами и свежеприготовленной едой, практически тихо. Практически — потому что телефон время от времени уведомляет о поступающих смс. От Огая, конечно. На самом деле удивительно, сколько терпения оказывал босс Портовой мафии. Ведь если бы он захотел, давно послал бы своих цепных псов за Дазаем лично. Однако, по какой-то причине Осаму всё ещё здесь и всё ещё один. Только это больше его не беспокоит. Он больше не тот Дазай, которым был прежде. Это пугает, но, с другой стороны, думать, что весточки с тёмной стороны приходят какому-то другому Осаму Дазаю, удобно. Быть может, когда-нибудь ему придётся снова заглянуть туда, но точно не сегодня. Сегодня пятница.       Дазай, вновь обмотавшись бинтами, усердно наглаживает белую рубашку. Может, если бы во всём мире остался один лишь Одасаку, ему больше никогда не пришлось бы переводить метры белой материи. Но показывать себя настоящего всем остальным Осаму, пожалуй, не будет готов никогда.       «Поправляйся и приходи на уроки, хорошо?» — чужим родным голосом плещется в лохматой голове. — Хорошо, — на выдохе шепчет юноша, одёргивает пальцы, ошпарившись горячим паром, облизывает их, переминается с ноги на ногу.       В самом деле, прошло уже столько времени, что он начал забывать, какого это — сидеть за школьной партой. Однако, вспоминать, какого это, когда Одасаку учитель, не хотелось совершенно.       Когда урок начался, Дазай пожалел, что пришёл. Из окон лился рассеянный, едва тёплый свет, в кабинете висела давящая тишина (ещё хуже, чем дома), а перед ровными рядами парт стоял Сакуноске Ода семимесячной давности — сдержанный, нечитаемый, нечеловеческий. Весь урок юноша пытался поймать взгляд его холодных голубых глаз, но не смог. В груди ворочалось что-то противно-склизкое, отчего ожидание конца занятия превратилось в пытку похуже мафиозных.       Звонок. Ловко вынырнув из-за парты, Дазай цепляет школьную сумку и пробирается через копошащихся в проходах учеников. До цели пара шагов. — Одасаку, — никто в шумном кабинете не услышит этого неформального обращения, бояться нечего.       У мужчины нет выбора не отозваться, и он поднимает голову, обращая свой взгляд прямо на ученика: хорошо выглаженная рубашка на худощавых плечах сидит отлично, а обычно непослушные вьющиеся локоны лежат аккуратнее, чем обычно. Но что важнее, глаза Дазая сегодня кажутся светло-карими — большая редкость. Давно ли Сакуноске стал подмечать такие мелочи во внешности Осаму? — Тебя подождать на парковке? — спрашивает юноша и смотрит в самую душу.       Только этот взгляд не кажется мужчине насильственным. Он не заставляет дрожать от чувства вторжения в личное пространство, потому что подсознательно ничто в Сакуноске от Дазая уже давно не обороняется. — Не стоит, у меня сегодня полно работы.       Мужчина лжёт. Хотя ещё несколько месяцев назад был убеждён, что этому сложному ученику врать не следует, да и не выйдет — Осаму поразительно умён. Он был убеждён, что на вранье доверия не построить, но не он ли изначально игнорировал этот принцип? В отличие от Дазая, прямо заявляющего о том, кто он есть, Ода уже более полугода скрывает своё прошлое, свою суть. «Можно получить какое угодно образование и устроиться на какую угодно должность, только быть бывшим наёмником, Сакуноске, ты не перестанешь». Но, кажется, менять что-либо уже слишком поздно.       Дазай слышит ответ и поджимает губы, стоит молча несколько секунд, пока за спиной шуметь не перестаёт — оставшиеся одноклассники подготовились к литературному кружку — и уходит.

***

— Братец, а когда придёт Дазай? В прошлый раз он обещал показать мне пару приёмов мафии, — спрашивает Коске, домывая тринадцатую тарелку под грозным присмотром хозяина ресторанчика.       Банда сорванцов лет через пяток могла бы и банк разнести, что уж говорить о маленькой кухне. Но Коске, вопреки запрету, всё же на неё пробрался, и пока дядюшка разбирался с поставкой продуктов, успел «заварить кашу». — Да, кстати, этот твой ученик, как он? — спросил хозяин.       Оде было сложно вообразить вопросы более трудные, чем эти, ещё и заданные подряд, и если бы он был чуточку эмоциональнее, точно бы горестно вздохнул. — Достаточно, Коске, — бросил воспитаннику коренастый мужчина, быстро уловив, что что-то не так.       Мальчишка, только этого момента и ждавший, поставив последнюю сверкающую от чистоты тарелку сушиться, в припрыжку умчался наверх. — Неужели потерял контакт? — предположил дядюшка, когда они остались одни. На мгновение он скрылся в глубине кухни, а затем, повязывая передник, вышел на свет и встал у плиты. — Я совершил большую ошибку, — голос учителя звучал сухо и мрачно. Он сидел ссутулившись за барной стойкой, примыкающей к кухне, и в тесном обеденном зале за его спиной будто тоже помрачнело. — Но дети-то в этом не виноваты, — ободряюще улыбаясь, подмигнул мужчина. — Скоро карри будет готов. — А, спасибо, — отсутствующим тоном отозвался Ода. — Я не знаю, что там у вас случилось, да ты и не скажешь, — разбивая яйцо в рис, заговорил дядюшка, — но ты и сам понимаешь, что далеко не всё сразу складывается хорошо.       Хозяин ресторанчика обладал поразительной и недоступной для Сакуноске чуткостью. Ему, будучи простым владельцем заведения, удавалось разбираться в людях куда лучше и куда глубже заглядывать в их сердца. Благодаря этому он мог давать очень ценные советы, когда люди ещё не подозревали, что нуждаются в них. По той же причине Одасаку был спокоен, что такой человек присматривает за его детьми. Кто знает, может от его чуткости не ускользнуло и что-то на сердце Сакуноске, что ещё пока не открылось ему самому? — Пусть Коске иногда помогает тебе на кухне, — после недолгой паузы сказал Сакуноске. — А-а-а, — хитро прищурился дядюшка и поставил перед мужчиной порцию карри, — ты тоже заметил? И похлёбка его неплоха для начала оказалась. Дно, правда, всё напрочь сгорело… Боюсь, кастрюлю уже не спасти… — Завтра принесу денег. — Неважно, — махнул он полотенцем в руке. — Ты мне лучше скажи, в какой день мне готовить две порции карри?

***

      Вторник. Урок литературы по расписанию Осаму решил прогулять. Всё равно от него не было толку: Одасаку не обращал на него внимания при остальных. Зато пропускать индивидуальное занятие в его планы не входило. — Йо, Одасаку, — Дазай вошёл в кабинет и запер за собой дверь.       Реакции на это со стороны Сакуноске не последовало. — Почему пропустил урок? — Ты спрашиваешь как учитель или как…       Это было запланированной провокацией со стороны неполноценного. Хотя, на самом деле, он и сам не знает, как правильно окончить эту фразу, но если бы этот тестовый вопрос был без вариантов ответа, он непременно бы вписал слово «партнёр». — Как учитель, — всё в Сакуноске противится, когда он произносит эти два слова.       Потому что снова ложь, потому что ему искренне интересно, не случилось ли с ним что-нибудь, не донимал ли его тот «крайне навязчивый тип» (Ода всё ещё не знает наверняка кто это, но понимает, что кто-то из мафии), не погряз ли Дазай снова в вязких размышлениях о неполноценности. Всё это выходит далеко за рамки учительского интереса, и Ода это хорошо понимает. — Тогда я не отвечу, — Дазай деланно улыбается, хотя к горлу подкатывает ком.       Твёрдой походкой он направляется за привычную центральную парту. «Учитель, так учитель. Получай». — Что мы сегодня будем изучать, Сакуноске-сенсей? Ой, я, кажется, забыл свою тетрадь дома, Вы ведь не снизите мне за это балл? — он сидит с прямой спиной, говорит громко и чётко, с наигранной искусственной интонацией, улыбается широко, но в какой-то момент улыбка становится издевательским оскалом.       Сердце Сакуноске сжимается. Но он не имеет права просить Дазая прекратить, он должен это стерпеть. Дазай очевидно его наказывает, нещадно, но абсолютно заслуженно. — Через две недели итоговая контрольная. Если напишешь плохо, будут проблемы с переводом в следующий класс. Пройдём все пропущенные тобой темы, — голос звучит бесцветно и ровно, но это даётся Сакуноске с большим усилием. — Ах, какой ужас! Конечно-конечно, давайте пройдём. Спасибо, что помогаете такому разгильдяю как я, учитель!       Ода трёт виски, растерянно оглядывает рабочее пространство и только через полминуты находит заготовленные конспекты.       Этот урок был самым сложным за всё время его работы.