Неполноценный всегда будет тянуться к Безупречному

      Утро. Дазай глубоко вдыхает сладкий воздух, щурится как кот от косых солнечных лучей, пока тёплый ветер играет с каштановыми волнами на его голове. Слива зацвела. Здесь, на безлюдной узкой улочке, настолько тихо, что Дазаю кажется, будто он слышит шёпот этих молодых цветков — нежных, наивных, уязвимых. Они шепчут что-то про жизнь, про любовь, про их быстротечность и вечность. Дазаю кажется, что он никогда не поймёт их, но сердце почему-то бьётся быстрее и нестерпимо хочется глупо улыбаться. Совсем скоро люди в окружении близких потянутся в парки для ханами. Одасаку наверняка поведёт детей и совсем не наверняка пригласит Дазая. Но его ведь можно пригласить самому?       Шаг. В кабинете светло и свежо. Дазай смотрит сразу вправо — туда, где стоит учительский стол — но никого за ним не находит. Неожиданно слева низким с хрипотцой слышится: — Доброе утро.       «Пришёл, » — рокочет в черепной коробке Сакуноске. После вторничного индивидуального занятия он, честно признаться, не надеялся увидеть Дазая вновь. Предполагал, что Осаму намеренно прогуляет контрольную, чтобы потрепать никудышному учителю нервы. Но нет — он всё-таки пришёл.       Осаму вздёргивает лохматую голову и первым делом замечает рыжую шевелюру, а затем едва прикрытые чёлкой уставшие голубые глаза. Дазай моргает несколько раз, коротко кивает и роняет неосторожное «привет». Девочки, неподалёку сидящие, увлечены беседой, не услышали, чуть поодаль — паренёк, что-то усердно повторяет, остальные, вроде, не должны были услышать из-за расстояния.       Дазай с любопытством всматривается в лицо учителя, желая уловить его реакцию, но оно, как всегда, нечитаемо. Молчаливая пауза неприлично затягивается, и вот взгляд голубых глаз в ответ плавает по дазаевому лицу. Возможно, Осаму кажется, что на самую малость дольше взгляд задерживается на его губах. — Я пройду? — спрашивает Ода.       Осаму мерещится кисловатая нота вины то ли во взгляде, то ли в интонации Сакуноске, но в проходе он более не задерживается, направившись к своей парте.       Едва урок перевалил за половину, рабочая тишина и концентрация стали улетучиваться. Сакуноске, проверявший контрольные работы другого класса, почувствовал, что на него смотрят, и безошибочно поднял взгляд на Дазая. Он сидел, оперев голову на сцепленные руки, и нагло пялился. Ода слегка наклонил голову вбок, будто бы спрашивая, в чём дело, но ученик лишь хитро улыбнулся и продолжил смотреть. «К чему бы?» — задаётся вопросом. «Ещё во вторник был готов вить верёвки — оно и понятно — теперь задумал чего. Это вызов?» Он распрямился, отложил ручку, откинулся на спинку стула, не разрывая зрительного контакта. Ему отчего-то захотелось не просто смело подставляться этому взгляду, хотелось перехватить инициативу, хотелось узнать, что будет дальше, хотелось чего-то большего… Ода глухо прочищает горло, разово проводит по волосам, зачёсывая их назад, и снова склоняется над столом. Он не должен принимать этот вызов.       До самого звонка карие глаза так и не встречают голубые. Худощавый силуэт привычным образом лавирует между ровными рядами парт, оставляет исписанный лист на учительском столе и тихое «до встречи, Одасаку». Слишком мягкое для нынешнего состояния их взаимоотношений, как Оде кажется, но его это вовсе не огорчает.

***

      Проходит несколько напряжённых дней прежде чем Сакуноске приступает к проверке контрольных работ класса, в котором учится числится Дазай. Окно перед письменным столом в спальне открыто, пропускает чистый весенний ветерок, который то и дело проказливо ворошит лежащие на столе листы и терзает пар над чашкой кофе. Сакуноске ни о чём не думает, когда из всей стопки ожидающих проверки работ первой выискивает работу Осаму. Внимательно вчитывается в оказывающиеся безупречными ответы, немного удивляется, затем, вроде, гордится. Ну вот, на последнем индивидуальном занятии он всё сделал правильно — перед ним истинное доказательство. Выходит, оставаться в жестких рамках ученик-учитель с Дазаем вполне реально. Так думает Сакуноске, пока не замечает карандашную надпись в самом низу листа:

«Одасаку, пойдём на ханами в воскресенье».

      Ниже были указаны адрес и время. Ода считает, что подобные приглашения требуют в конце вопросительного знака, как минимум потому что люди бывают заняты неотложными делами, но затем он вспоминает, что имеет дело с Осаму Дазаем, и перестаёт так считать. Он сокрушённо вздыхает и трет большими сухими ладонями усталое лицо. Сначала в голове звучит «не пойду», но мужчине становится противно от лжи самому себе: он, конечно же, примет это приглашение. Выходит, оставаться в жестких рамках ученик-учитель с Дазаем невозможно. А в дружеских?       На главной аллее старого парка многолюдно. Одни лениво брели по брусчатке, задрав головы, другие фотографировались шумными компаниями, а третьи любовались молодыми цветками с газонов. Одасаку тоже любовался: впереди, в метрах трёх, боком к нему, запрокинув голову и прикрыв глаза, стоял Дазай. Над ним нависала ветка, густо укрытая розовыми облачками, что качались от каждого дуновения ветра, оставляя на юноше причудливые живые узоры солнечных зайчиков. Ода вдруг понял, что все двадцать три года прожил слепцом: сначала не видел ничего кроме крови и гильз, затем кроме детей и работы. А что-то такое же, как юноша под цветущей сливовой ветвью, явно где-то было, только он не замечал никогда.       Сакуноске всё не решался приблизиться, нарушить эту идилию, но Осаму совсем скоро распахнул глаза и повернулся ровно туда, где и стоял мужчина, будто он сам спланировал в точности до сантиметра и секунды где и когда окажется Ода. — Ты пришёл, Одасаку, — учитель и не заметил, как Дазай оказался совсем близко. — Пойдём.       Дазай схватил Оду за рукав тёплой чёрной накидки поверх тёмного серо-зелёного кимоно — единственной традиционной одежды в гардеробе бывшего наёмного убийцы, которую он решил надеть на ханами. Они стремительно свернули с главной аллеи на крайнюю дорожку, а затем на извилистую тропинку. Дазай отпустил ткань накидки только когда идти вдвоём стало невозможно. Совсем скоро они вышли на маленькую лужайку на холме, густо окружённую неизвестными Оде кустами и сливами. — Здесь никто не увидит.       «Никто не увидит что?» — возникает в голове Сакуноске. — И не услышит, — добавляет юноша, усаживаясь прямо на траву в чёрных брюках и таком же чёрном длинном пальто.       Мужчина думает, что уже давно пора перестать удивляться беспечности Дазая в отдельных аспектах жизни, и садится неподалёку в позе сэйдза. — Как там твои «мелкие неприятности»? — Дазай наблюдает, как напрягается Ода.       «Значит не решились, » — делает вывод. — Всё в порядке, — поступает запоздалый ответ. — Ты ходил раньше на ханами? — спрашивает Дазай, когда Ода обращает взгляд на едва распустившиеся цветы. — Всё не было времени, — честно признался Сакуноске. — Поведёшь детей? — Да, обещал им на каникулах.       Дазай, слегка улыбнувшись, потянулся и улёгся на спину. Молодая трава пахнет очень ярко. — Земля ещё не прогрелась, заболеешь, — неожиданно для самого себя выдаёт Одасаку.

Забота.

      Затем вспоминает, как приходил к Осаму в феврале, когда тот болел, его признание и выводы о самом себе на чужой кухне. Возникло стойкое ощущение, будто никакие его «правильные» поступки в принципе неспособны привести к «правильному» итогу. А что если всё, что кажется Сакуноске правильным на самом деле таковым не является? — Одасаку, — внезапно оказавшийся перед ним Дазай зовёт обратно из пучины тяжких раздумий, — что ты сделаешь, если я тебя поцелую?       Ода не слышит ни одного «бы» в прозвучавшем предложении и понимает, что оно не условное. Да и никакие условности в принципе с Дазаем не работают, он это давно понял. Только вот целоваться, когда этот поцелуй для двоих значит разное, неправильно. Целоваться с учеником тоже неправильно, даже если учебный год официально окончен и на нём нет школьной формы, даже если он, не смыслящий в готовке, готовил для тебя любимое блюдо, если вы выпивали в баре вместе, если ты стаскивал одежду с него пьяного, если он приходил к тебе ночью, если спал в твоей одежде и твоей постели, если читал сказку твоим детям, если снимал много значащие для него бинты перед тобой и показывал себя настоящего, даже если пытался тебя ударить, после того как ты не ответил на его признание в любви… — Ничего, — во рту пересыхает.       Дазай привстаёт на колени, правой рукой невесомо опирается на плечо Одасаку, а левую прислоняет к колючей щеке. Губы Одасаку сухие и тёплые. Дазай ощущает его сбившееся с ровного ритма дыхание и широкую ладонь чуть ниже правой лопатки.       Поцелуй кажется Оде сладким, как запах зацветшей вишни.