Shadows

      ...Они смотрели, как дождь размывает две удаляющиеся во тьму красные фары. Или это слезы мешали им видеть?       Всё происходило как будто не с ними - с кем-то другим. Как будто тело и сознание отгораживало друг от друга невидимая стена - неверие. Все оказалось невероятно просто - и оттого нереально.       Его сын... Он как будто чувствовал, будто догадывался, кто они. Быть может, какая-то подсознательная часть подсказала ему довериться странным незнакомцам, взявшихся посреди шоссе из ниоткуда. Сам Йонас бы не поверил - настолько он был научен играть в эти мерзкие игры, повторяющиеся бесчисленное количество раз, знал, что, когда и кем должно быть сказано.       Неизвестность опускалась и заставляла дрожать - как винденский дождь, несущий холод прямо в кости, прямо в душу.       Как только машина затормозит у дома ученого, как только сын воссоединится с отцом - ничего не станет, не станет его самого. Йонас повторил это просебя, и секундная жалость к себе захлестнула его: какого это, знать, что жить осталось считанные минуты? Какого знать, что все, кого он обрекал, обрекает и еще обречет на страдания - вдруг исчезнут? Было ли это выходом?       Йонас полагал, да.       Это он был ошибкой. Он и Марта. Они ошибки. Их не должно существовать впринципе. И если бы не они оба, все... Никто бы не погиб. Все было бы правильно.       Винден не заслужил всего этого.       Ожидание смерти сейчас казалось не самым худшим кошмаром. Когда пытаешься убить себя - интуитивно знаешь чего ожидать. Будь то медленное выгорание легких изнутри, жгучая боль или тяжелая усталость, выпускающая жизнь из ран. Ему ли не знать. Однако здесь - абсолютная неизвестность. Может, он и Марта вернутся в то... пространство и станут вечно бродить там. Как призраки. Или как тени. Худшим, чем это было осознание, что у них ничего не вышло. И это было именно тем, чего по-настоящему боялся Йонас.       Дождь продолжал хлестать, не думая останавливаться - то было только притворство. Но ни он, ни Марта не чувствовали, ни насколько сильно они вымокли, ни настроений дождя. Их волновало лишь одно.       - Как думаешь, получилось?       Марта первая прервала это молчание. Йонас почти удивленно посмотрел на нее. Одежда висела на ней из-за влаги. Сырые потемневшие волосы липли к лицу, и Йонас был уверен, что никогда она ещё не была красивее, чем сегодня. Он все более начал чувствовать себя затянутым в какой то транс из клубка переживаний, которые делала ничтожными надвигающаяся смерть.       Он думал об этом тысячу раз. "Мне казалось, у меня есть больше времени". Как можно владеть временем, если по сути время владеет тобой?       Но девушка стоящая сейчас перед ним была настоящей Мартой, пусть из другого мира, не его Мартой, но она вовсе не казалась ему ошибкой в двух намертво переплетённых вселенных. Как не был и он. Они оба были живыми людьми, с бьющимся сердцем, продрогшие до костей, испуганные и отчаявшиеся.       Оба смотрели друг на друга заплаканными глазами, едва ли понимая что случится дальше. Надломленность и неверие - выражения, должно быть, навсегда высеченные в их лицах постаревших прежде времени.       Марта ждала ответа. Ее дрожащий голос впитал в себя всю мольбу и жалость, на которые та только была способна.       "Не молчи".       Йонас гнал мысль о том, что желая что либо изменить, они могли лишь поспособствовать тому, чтобы запустить процесс вновь. Сколько раз такое происходило? А сколько раз такое еще произойдет? В конце концов, он видел ее, там, в погребе, а она его - в шкафу. Тогда. Ещё совсем маленькими. Он вспомнил этот момент.       Это могло означать лишь одно: все, что уже произошло, было предопределено заранее.       В этом мире они в первый раз - первый и, надеялся Йонас, последний. Одна-единственная переменная, которую следовало изменить, чтобы выжили все, кого они любили, кто должен был жить, кто обязан был уже наконец перестать страдать, терять из раза в раз своих детей, близких, любимых.       Каждый шаг давался с трудом, но Йонас приблизился. Как будто не он, а кто-то другой отвечал за движения его тела. Ком врезался в горло, мешая говорить.       Он даже не сразу понял, что она спросила. Было ли вообще это важно сейчас: получилось или нет? А была ли разница? Йонас все ждал, что они просто возьмут и исчезнут, и это избавит его от необходимости говорить хоть что либо. Но пока он здесь, всё таки хотел рассказать, боясь, что рассказ внезапно оборвется на полуслове. Каждая секунда была важна.       - Там в свете я видел тебя. Маленькую. Ты смотрела на меня. Как будто тоже меня видела, - рублено произнес он.       - В шкафу? - Йонас кивнул. Она тоже видела его. Марта сглотнула, догадка поразила её, - Это был ты? Это был не сон...       Йонас покачал головой. Не сон.       Он не мог не видеть, с каким трудом ей удавалось говорить. Она тоже понимала: это их последний разговор.       Времени оставалось мало. Они чувствовали это. Но Йонас не знал, что сказать. Почти никогда не знал, когда надо было. Все было упущено. Все было зря. Сама его жизнь была зря, если все его предназначение вылилось в пару предложений сыну Таннхауса, а все его переживания, чувства, боль, жертва - оказались по итогу ничем. Было ли что-либо в таком случае по-настоящему важное в его жизни?       Изъясняться, пытаться что то выяснить, понять - все это точно неважно теперь. Что он мог сказать Марте из другого мира? Они виделись впервые. Но все же он чувствовал неуловимую связь с ней - и от того еще больнее стоять здесь. Сердце словно разрывало на куски.       - От нас хоть что нибудь останется, - внезапно даже для себя спросила она, так, будто Йонас знал все ответы на свете, - или мы исчезнем без следа? Как сон. Будто нас никогда и не было.       - Я не знаю.       Вдруг, словно отвечая на слова Марты, что-то странная вибрация охватила их. Как дуновение ветра, только ветер шел... Изнутри тела. И это вовсе не было похоже на смерть... Хотя откуда ему знать?       Одежда словно подернулась и темной трухой стала подниматься вверх, следуя невидимому потоку. Они оба превращались в прах. Золотые светлячки - их истинная сущность - вперемешку с тёмным пеплом в плавном хаосе отделялись от их ног, рук, лиц, устремлялись в вечернее небо.       Реальность, породившая их, сейчас развеивала их, словно пыль. Словно ничто. Навсегда.       И перед этой сокрушительной и беспощадной силой вселенной Йонас вдруг осознал, что такой ценой стремилась защитить старшая версия Марты из параллельного мира. Не будет больше Марты, потому что и его не будет. Они были лишь жалкими крупицами в этом мире, волей случая сведённых вместе в целое. И вот, мир, создавших их, теперь поглощал их обратно в неизвестность, ведомый никому неизвестными законами. Но то, что было между ними - то, что уже прошло и что было бы - принадлежало только ему и Марте, и никому больше. Их миры, и они сами были взаимозависимыми уравнениями, убери одну переменную - и оба станут нереальными, невозможными, ошибками внутри ошибок.       В этой бесконечной петле они дарили самое ценное друг другу, что могли - жизнь. И в этом не могло быть ошибки. В этом таилась правда их существа. - Мы с тобой идеальная пара, - сказал Йонас, взял её холодную ладонь в свою, стараясь унести это растворяющееся прикосновение с собой, и сжал, посмотрел в глаза - Это чистая правда.       Он хотел, чтобы если что-то было после... Она запомнила эти слова. Запомнила, что все было не просто так, что в этой круговерти был особый смысл для них. Он хотел, чтобы она тоже знала, что они - нечто большее, чем бесконечные и переплетенные цепи их поступков и последствий. Он так много хотел ей сказать... Но теперь все это оказалось в другой жизни. Он наконец-то почувствовал покой.       Её слеза едва скатившись превратилась в золотую муху. Их лица, плечи, сцепленные руки таяли словно объятые невидимым пламенем, поднимая ввысь разрозненные дорожки бесчисленных искр и черного переливающегося пепла.       Свет и тьма.       Ещё секунду виднелся их силуэт , а затем на их месте не осталось ничего, кроме пустоты вечерних дорог и шума отряхивающегося после дождя леса. Мир продолжал жить после них также, будто их жизни м впрямь не значили ровным счетом ничего.       Как прах, которым они стали. Но не исчезло лишь одно… То, что не должно было исчезнуть.