Shadows

      - Это чистая правда, - пробормотал Гарри сквозь плёнку дремы и проснулся от звука собственного голоса.       Шрам болел.       Мальчик потер лицо - оно щипало и было неприятно сырым. Плакал во сне.       Глубокая, пронзительная и невыразимая тоска сковала грудную клетку. В этом сне... Столько всего было безвозвратно потеряно. Он не смог бы описать это другими словами - это было и что-то плохое, но и хорошее тоже... Столько всего.       Такое случилось в первый раз. Раньше ему, конечно же, снились странные сны.       Обычно это сны с зелёной вспышкой. От некоторых из них болел шрам - тонкая линия на лбу в виде молнии, оставшаяся после автокатастрофы, в которой погибли его родители. Снились они не то чтобы часто, но бывало. Реже снились сны, где он окружён синими светлячками, текущих в разных направлениях. Зовущих своим мерцанием. Эти сны не приносили боли - он просто завороженно смотрел в этим сверкающие линии и ему даже казалось, что разворачивая ту или иную кроху можно было видеть будущее - во снах он был почему-то убежден в этом. Однако в жизни увиденное почти не сбывалось.       Но в этот раз... Что-то подобное случалось впервые, он был уверен в этом.       Гарри не мог вспомнить содержание сна, но интуиция подсказывала ему о связи этого сна со светлячками в пространстве меж времени. Он был почти уверен в этом! Однако, как бы он ни старался, все нити воспоминаний скрутились в клубок настолько плотный, что стоило потянуть одну как появлялась отупляющая боль в голове - и ничего больше.       Он посидел ещё пару минут, прислушиваясь к своим чувствам, пытаясь выдернуть из них ту "чистую правду", о которой говорил во сне. Воспоминание вертелось на поверхности, раздражая, как знакомое слово вертится на кончике языка.       Гарри закрыл глаза и положил голову на подтянутые к груди колени, словно вслушиваясь внутрь себя.       Тёплое, долгожданное облегчение и умиротворение... В бесконечности. Во тьме. Глухая тишина чулана, где он спал. И ничего больше.       Как будто то, что тяготило его, ужас поражения, зияющий черной дырой в сердце, разом исчезло и растворились - и теперь от них остался лишь фантомный след затертых воспоминаний.       Что если ему снилась смерть? Бесконечная тревога о происходящем - и тишина, кипящие чувства - и сердечное молчание, а то, что пело - разом стихло. Что, если его смерть уже случилась с ним? Наверное, глупо такое предполагать. В конце концов, он всегда жил с Дурслями! Во всяком случае, эти десять лет казались ему вечностью. Не можешь же ты брать и появляться из ниоткуда? А если сон был о будущем?        Что ж, горько решил просебя Гарри, он все равно никому не нужен, так что и горевать никто не станет. Он не принесет им никакой боли. А возможно, они даже порадуются. Для своих приемных родителей он не более чем помеха в семейной идиллии. Гарри-который-всегда-все-портит.       Но что, если смерть была не его? А мамина, например. Или смерть отца. А он вдруг каким то образом почувствовал ее?       В голове Гарри помимо воли родилась картинка: истерзанные железом автомобилей, выгнутые в неестественных позах тела его родителей, остекленевшие глаза, смотрящие в вечность.       Мальчик поежился. Вряд ли. Хотя кто знает?       Дурсли не любили говорить на тему его родителей - они вообще, надо сказать, не любили говорить с ним лишний раз, поэтому подробностей этой аварии оставались для него неизвестными.       Зелёная вспышка, то и дело мелькающая во снах, голубые искорки, а теперь ещё и этот бессодержательный, но значимый сон - всё это было тесно переплетено. Только каким образом он вплетался в общую картину? Гарри не находил объяснения.       Ощущения сна постепенно растворялись. Тьма переставала быть уютной, и теперь Гарри начал задыхаться в ней. Желание выбраться становилось нестерпимым.       Когда завершится этот день, Гарри, как это и бывало, конечно, забудет этот сон. И не вспомнит ещё очень и очень долго. Поэтому волноваться было не о чем.       В каком то трансе он нашарил в темноте очки, сбив пару солдатиков непослушной рукой, сдернул плед с выжженной утюгом галочкой, дёрнул за ручку дверцы - та поддалась. Хорошо. Сегодня его вот уже второй день как не запирали. Видимо, тётя Петунья наконец отошла от случая с питоном.       Казалось, что прошло всего пара недель с того случая в зоопарке. На самом деле прошло уже около двух месяцев - видимо, время под лестницей загадочным образом текло медленнее). Так тетя Петунья наказывала его за "проделки". Проблема была в том, что "проделки" случались всегда не по вине Гарри. Он... Да он действительно не знал как так получалось. Просто странные вещи творились странным образом и совсем уж по-странному прилетали наказания от Дурслей именно Гарри.       Например, однажды он обнаружил, что вцепился руками в школьную трубу, после того как шайка ребят с Дадли во главе решила подстеречь его и поиграть с ним в догонялки, которые неизменно заканчивались тем, что Гарри возвращался из школы с синяками. Классная руководительница тогда послала гневное письмо, в котором написала, что он лазает по крыше школы. Тогда от тети Петуньи ему влетело по первое число. Но как бы Гарри не пытался, он не смог объяснить ни ей, ни дяде Вернону, что всего-навсего пытался перепрыгнуть через мусорные баки, стоявшие за столовой, и что сам не понял, как оказался на крыше. Самому себе он объяснил это резким порывом ветра, подхватившим его во время прыжка.       После этого у Дурслей неделю, что Гарри сидел в чулане прокисали все молочные продукты. Хорошо, они скрипя зубами, сошлись на том, чо проблема была именно в холодильнике. Хотя Гарри нутром чувствовал, что выпустили его не просто так.       Однажды, когда Гарри был еще мельче, тетя Петунья пыталась натянуть на него старый джемпер Дадли - коричневый с оранжевыми кругами. Гарри итак ходил в обносках Дадли - Дурсли скупились на покупки для Гарри, но этот джемпер был краем допустимого. Он и так выглядел как пугало в виснувшей одежде Дадли, а этот уродский джемпер сделал бы его пугалом в квадрате. Тетя тогда жутко взбесилась, натягивая джемпер на Гарри, и чем больше усилий прикладывала тетя, тем меньше он становился, пока в конце концов, он не съежился настолько, что с трудом налез бы на куклу. К счастью, на этот раз тетя Петунья решила, что джемпер всего сел после стирки. Так Гарри избежал наказания.       А ещё как-то раз тёте надоело, что он возвращается из парикмахерских так, словно в них и не был, и кухонными ножницами обкарнала его почти налысо, оставив только челку - прикрыть этот "ужасный шрам". Гарри тогда не спал всю ночь, представляя, каким посмешищем будет в школе, где над ним и без того издевались из-за одежды, донашиваемой за Дадли, и заклеенных скотчем круглых очков. Следующее утро преподнесло сюрприз: за ночь волосы отросли, и выглядел он также как и до стрижки тёти Петуньи. За это ему запретили выходить из чулана целую неделю, что было совершенно несправедливо! Не мог же он в самом деле сам взять и вырастить волосы? Это было глупо!       Короче говоря, Гарри себе сам не знал как объяснить подобные происшествия - чего уж говорить о Дурслях!       Хорошо, что книги, которые он стаскивал у Дадли из комнаты особой популярностью у того не пользовались и он не замечал их исчезновения. Они здорово помогали коротать время.       Поездка в зоопарк не стала исключением.       Обычно на день рождения Дадли, кузена Гарри, тётя с дядей увозили любимого сынулю и его друзей в Лондон, где водили их по различным аттракционам, в кафе и в кино. Гарри же этот день проводил в компании миссис Фигг, сумасшедшей старухи, жившей в двух кварталах от Дурслей. Он от всего сердца ненавидел эти дни: весь дом старухи насквозь пропах подгнившими кабачками и кошачьей мочой, а его хозяйка заставляла Гарри любоваться бесчисленной коллекцией фотографий кошек, когда либо живших у нее. Но на этот раз всё сложилось иначе: миссис Фигг сломала ногу, и не найдя с кем оставить Гарри, чета Дурслей приняла тяжёлое решение взять его с собой, пригрозив, что если тот вдруг выкинет какую либо "дурость", они запрут его в чулане. А под дуростью, как иногда казалось Гарри, Дурсли воспринимали почти любое его телодвижение: вопросы они не любили, стоило им рассказать что-то, что выходило за рамки их какой-то "нормы", что понятием было крайне расплывчатым, они огрызались, а за любую провинность, даже никак не зависящую от него прибегали либо к порке либо к чулану.       Где они только не побывали этим днем! И пусть Дадли заскучал на вольерах с тиграми и стал канючить по поводу жары, жажды, голода, туалета, мух и прохожих, вялых от жары, но тупых животных, копируя поведение дяди, любившего жаловаться на все вокруг, а его друг Пирс постоянно поддакивал ему и подогревал эго кузена, что изрядно бесило Гарри. Зато Гарри впервые - хоть и мельком - смог увидеть вживую статных жирафов и слонов, забавно потряхивающих ушами и сворачивающих хобот в улитку, которых раньше видел только в книжках, а еще гориллу, чешущую голову и очень походившую на Дадли в процессе мыслительной деятельности, но всё равно остававшейся умнее его. Мельком, потому что Дадли стал бегать от одного вольера с животными к другому, не особо даже задерживая своего внимания на них, но видимо ставя какие-то свои особые пунктики в жизни Дадли Дурсля.       В отличие от Дадли, Гарри всё было интересно. Он с любопытством изучал каждое животное. А террариуме он, не в силах терпеть Дадли, засмотрелся на самого крупного в мире питона и пожаловался на кузена в полной уверенности, что питон так и продолжит имитировать коматозное состояние - но к его удивлению змея услышала его и даже подняла голову, словно слушая его. Как говаривал один приятель Гарри "вспомни говно - вот и оно" - Дадли не заставил себя долго ждать, и Гарри растянулся на полу, отброшенный центнером внимания. Едва сформировавшееся ругательство в адрес Дадли провалиться куда подальше материализовалось. Гарри даже не понял что произошло: вот было стекло между питоном и Дадли, хищно упершимся ладонями на прозрачную поверхность, так, будто собрался сожрать помимо мороженого еще и удава, и вот Дадли уже летел вперёд головой, а змея... Змея просто проползла мимо.        Когда она ползла мимо Гарри, извивая свое черное мускулистое тело, мальчик мог поклясться, что слышал "спасссибо, амиго".       Дурсли и Пирс были в ужасе. В ужасе были все, кто стал свидетелем произошедшего.       Директор зоопарка, видимо испуганный судебными разбирательствами, возместил им стоимость билетов, что немного успокоило дядю Вернона, а тете Петунье он лично поднес чашку крепкого сладкого чая и без устали рассыпался в извинениях.        Гарри видел, как змея, проползая мимо Пирса и Дадли, притворилась, что хочет цапнуть одного из этих бычков, но когда они уже сидели в машине дяди, Дадли рассказывал, как она чуть не откусила ему ногу, а Пирс клялся, что она пыталась его задушить. Но самым худшим для Гарри было то, что Пирс наконец успокоился и вдруг произнес:       — А Гарри разговаривал с ней. Так ведь, Гарри?       Дядя Вернон дождался, пока за Пирсом придет его мать, на пятках повернулся к Гарри, которого всеми силами старался игнорировать. Он был настолько разъярен, что слова выходили из него рывками, как пар из утюга.        — Иди… в чулан… сиди там… никакой еды.        Впервые за несколько лет Гарри был так счастлив. И если бы какой-нибудь добрый волшебник предложил заново прожить тот день за двухмесячное отсиживание в чулане - он непременно бы согласился на эту сделку.       Но сейчас чулан под лестницей, где жил Гарри, наконец-то был открыт, и мальчик буквально вывалился из него.        Свежий воздух сладко пах дождем. Где-то было открыто окно. Гарри услышал, как что-то рокочет на улице - гром.        Дадли во сне сладко похрюкивал откуда-то со второго этажа, заставляя напрячься.       Гарри включил свет в ванной, облегчился и решил умыться.       Мальчик из зеркала смотрел на него красными заплаканными глазами и порозовевшим лицом. На правой щеке остался след от подушки. Ярко-зеленые глаза, растрепанные черные волосы, почти никогда не желающие подчиняться расческе. Единственное, что Гарри нравилось в собственной внешности, пожалуй, был шрам - тонкий зигзаг на лбу. А так... Он не находил в себе особо симпатичных черт. Он был обычным.       Едва заметная дрожь в руках и теле проходила вместе с утекающей водой. Недолго думая Гарри подставил голову под кран. Под потоком прохладной воды он постарался вспомнить детали, но оставил эти попытки - зелёный свет сменился голубым, затем всё словно растворилось в слепящим золоте и померкло во тьму, несущую странное болезненное облегчение. Все это напоминало какое-то дежавю. Кажется, так называлось ощущение ранее виденных вещей и ситуаций.       Таким же тихим едва различимым в сонном доме шагом мальчик отправился на кухню, понимая, что уже вряд ли уснет.       Часы показывали шесть.       Гром не прекращал рычать над Литтл Уингингом. Дождь начал барабанить по стеклу, и лёгкий сквозняк ласкался об ноги.       Гарри поставил чайник на плиту, стараясь не греметь. Зажмурился, когда защелкала плита, опасаясь, что эти звуки разбудят кого то из Дурслей - их комната была первой после лестничного проема. Тетя Петунья не позволяла ему оставаться одному дома. У нее была какая-то странная одержимость тем, что если оставить Гарри хоть на пять минут одного, то он обязательно учудит погром, он уничтожит дом, спалит телевизор, все обязательно "полетит к чертям" или вроде того. Поэтому одним из правил этого дома было "не выходить из чулана пока тебя не позовут".       Гарри чувствовал удовольствие, нарушая правила. В конце концов, Дадли можно было все, а ему - ничего. И никакой действительно вразумительной причины, почему все так, Гарри не мог для себя найти. Как бы Гарри не испытывал уважения к старшим, но внутри себя он все же соглашался с тем, что большинство поступков Дурслей были... тупыми. Это невероятно злило Гарри, потому что эти люди диктовали как ему жить и что делать.       К счастью, все оставалось тихо, и Гарри мог спокойно наслаждаться одиночеством, утащив последний творожок Дадли и чувствуя себя на высоте от того, что мог сделать маленькую гадость кузену.       Гарри долго смотрел в окно, наблюдая за тем, как накрапывает дождь и языком хватал творожок, чтобы не мыть ложку и не шуметь водой. Чай быстро согрел его. Без Дурслей кухня ощущалась даже как-то слишком мирно.       Какое-то смутное чувство заставило его подойти к двери ведущей в миниатюрный и аккуратный дворик, выйти из под козырька и подставить лицо дождю.       Гарри почувствовал как мир вокруг пропадает, и что-то доброе и настоящее раскрывается внутри него в этот момент. Он наконец почувствовал свободу, а тот сон...       Должно быть, тот сон был просто... сбоем в матрице. * * *       Спустя два месяца ему пришло письмо.       Это был самый обычный летний день. Все семейство Дурслей собралось на кухне. Телевизор мужским голосом рассказывал о погоде на неделе. Тетя Петунья решительно не желала тратиться на племянника и потому сейчас занималась тем, что красила старую форму Дадли, помешивая невыразительное тряпье в большом баке в мойке, которое вскоре должно было стать прекрасным поводом для насмешек в средней школе, куда Гарри поступал в следующем учебном году.       Дядя Вернон, насупясь, читал газету. Дадли же задорно постукивал своей палкой по столу и выглядел весьма довольным жизнью.       Конечно, злостно подумал Гарри, ему-то вчера ему купили новую школьную форму (куда, кстати, входила и эта палка). И пусть он выглядел в ней как свинья в костюме, Гарри в свой первый день все равно придет в обносках. И как бы Гарри не подтрунивал над Дадли, у кузена нельзя было отнять понимание того, что он в этой семье - самый главный, самый важный и самый любимый.       Гарри пожарил себе и Дадли на завтрак бекон и яйца, и тихо сидел за столом, пытаясь казаться незаметным. Скоро к Дадли должны были придти его заклятые друзья - Пирс, Деннис, Малькольм и Гордон. Каждый из них здоровый и безмозглый, но Дадли был самым здоровым и самым безмозглым, и потому именно он считался их предводителем и решал, что будет делать вся компания.       И вся компания охотно соглашалась с тем, что следует заняться любимым спортом Дадли — охотой на Гарри.       Мальчик с содроганием вспомнил как пару дней назад они загнали его на дерево. Теперь они наверняка жаждали отмщения за его уловку.       — Ахх, ты, сссука, Поттер! Ты, сука! - рычал Гордон. Самый старший, он был самым агрессивным. Возможно, если бы не он, Дадли был бы куда спокойнее и сдержаннее.       — Спускайся немедленно! Или... Или... Или мы закидаем тебя камнями. Мудило! — увидев, что его слова не возымели эффекта, Дадли собрал ребят — Ну ты сам нарвался. Идём за камнями, парни.       — Да, Дад. Идём за камнями - поддакнул Пирс, - сбросим пташку с насеста! Все дружно заржали. Их смех удалялся.       Гарри посмотрел вниз. Он сидел на ветке, и боялся, что та сломается под ним. Листья сильно загораживали обзор на то, что творилось внизу. Сердце колотилось как бешенное от страха. Ему следовало как можно скорее спускаться вниз и бежать, пока эти ополоумевшие придурки не привели приговор Дадли к исполнению. Ему вовсе не прельщало болезненно потирать синяки и шишки следующие пару недель. Гарри спрыгнул на землю и уже было дал деру, как кто-то ударил его под дых и потянул за шиворот, отчего Гарри нелепо упал на задницу, захрипел и схватился за край оттягиваемой футболки. В глазах резко потемнело.       — Куда-а-а? — почти пропел Гордон откуда-то сверху. В его голосе слышалась улыбка.        — Вот же ты тупица, ты действительно думал, мы ушли? — сказал подошедший Дадли, веселый и радостный.       — Мы с тобой ещё не закончили, Поттер, — зло прорычал Малькольм и загыкал, хрустя костяшками и желая произвести угрожающее впечатление. Что ж, у него это получалось. Они окружили его, как стая волков окружила свою добычу. Не видя выхода из ситуации, Гарри решил прибегнуть к уловке и страшными глазами уставился куда то за спину Гордону.       — О! Мисс Меррит! Мисс Меррит! Сюда! Гордон здесь!!! Вы его ищете? - закричал он изо всех сил.       Мисс Меррит - полная тетушка с хмурым лицом и извечными синяками под глазами. Ее старались избегать все соседи вокруг. Однажды тетя Петунья шепотом по секрету рассказала дяде, что мать Гордона беспросветно бухала уже третий год, оставив сына на попечение самому себе, и даже ходили слухи, что она даже избивала сына. Родного сына! Тетя Петунья тогда впервые не была радостной из-за полученных сплетен, а больше поражалась услышанному. Как же так?! Как можно наносить вред собственному ребенку? Она ума не могла приложить. В этом была вся тетя Петунья.        Гарри не припомнил, чтобы видел эту мисс Меррит хотя бы раз, однако лицо Гордона побледнело, он вытянулся в струнку, как суррикат, вглядываясь в сторону потенциальной опасности. Теперь уже он выглядел беззащитной жертвой.       — Мама? — затравленно просипел он.       Гарри только и нужен был этот момент.        Не помня себя, он оттолкнул Пирса, разрывая этот круг и бежал, бежал, бежал... Вслед ему раздавались удивленные и разозленные вопли, выкрикивания проклятий. Гарри все бежал, а загонщики всё приближались, норовя забить камнями, затоптать, уничтожить... Гарри остановился тогда, когда от усталости начало темнеть в глазах. Он рухнул на колени на какой-то поляне за городом и наконец обнаружил, что за ним никто не гнался. Со лба тек пот и заливался в глаза.       Его безмерно утомляли эти бесконечные игры в кошки-мышки. Все, чего он хотел - это чтобы от него просто отстали. Чтобы не приходилось нервно оглядываться и озираться всякий раз, когда хоть немного расслабляешься в одиночестве.       Изо дня в день все повторялось одним и тем же сценарием: Гарри быстро завтракал и смывался пока не пришли друзья Дадли, шатался по округе, иногда прятался, когда слышал их смех где то вдали, или петлял, чтобы затеряться. На долгие преследования их обычно не хватало.       Летом он часто он навещал Тодда - пожалуй, единственного в мире человека, который не был настроен против него. Тодд всегда угощал мальчика свежезаваренным чаем и вкусностями. И был готов поддержать. Познакомились они пару лет назад, когда, возвращаясь летним вечером Гарри обнаружил старика захлебывающимся слезами у миниатюрного форда.        Гарри просто не смог пройти мимо.        Оказалось, мистер Дикинсон только что вернулся с похорон жены. С той памятной встречи, когда неказистый и такой маленький в пустом доме старик с блестящими от слез глазами рассказывал о своей жизни, о Саре - так звали его жену, о том, как они переехали в Литтл-Уингинг, желая спокойной жизни, словно прошла вечность.       - Люди.. Люди приезжают сюда умирать в Литл Уингинг. Умирать либо растить детей. Вот так-то. Никогда не любил подобные места. Эти дома - все равно что могильные плиты при жизни, теми же рядами... - он порассек ребром ладони воздух. - А быть может, они уже мертвые раз приехали на это кладбище. И я, понимаешь, я... Один из них.       Эта картинка особенно впечаталась в Гарри.       Старческий взгляд из под поседевших бровей плыл, а улыбка впитала в себя алкоголь, горе и оттого казалась почти безумной. Старик почесывал щетину, глядя одновременно вникуда и в Гарри. Иногда он словно выпадал из разговора, будто размышляя о чем-то, и кивал самому себе.       Время все шло и уже близилось к полночи, но Гарри из вежливости и сопереживания к потере старика не решался уйти, хотя и беспокойно ерзал, поглядывая на часы и думая о том, какую выволочку ему могут устроить Дурсли на этот раз.       Так они и сдружились. Одинокий старик и не менее одинокий Гарри Поттер.       А вернувшись четвертому дому на Тисовой улице, в котором жили Дурсли, он к удивлению обнаружил, что двери заперты. Окна в доме полнились тьмой. Из приоткрытых створок, если прислушаться, доносилось похрапывание Дадли и дяди Вернона: они словно переговаривались между друг другом на своем языке.        Его даже не ждали!       Никто и не подумал о том, что он может вернуться. Они просто заперли дверь и спокойно отправились спать по своим кроватям. Гарри это сначала разозлило.       Сторонний незнакомый человек, пусть и объятый горем, опять относился к нему с большим теплом, чем ближайшие кровные родственники. А такие люди в жизни Гарри нечасто, но появлялись. Иногда ему казалось - или ему просто хотелось в это верить, - что совершенно незнакомые люди ведут себя так, словно хорошо знают его уже очень давно.        Надо признать, в отличие от Тодда, это были очень странные незнакомцы. Однажды, когда они вместе с тетей Петуньей и Дадли зашли в продуктовый, ему поклонился маленький человечек в высоком фиолетовом цилиндре. Тетя Петунья тут же рассвирепела по неизвестной причине, злобно спросила Гарри, знает ли он этого коротышку, а потом схватила его и Дадли и выбежала из магазина, так ничего и не купив. А еще как-то раз в автобусе ему весело помахала рукой безумная с виду женщина, одетая во все настолько зеленое, что жгло глаза. А совсем недавно на улице, когда он возвращался из школы, к нему подошел лысый человек в длинной пурпурной мантии, пожал ему руку и ушел, не сказав ни слова. Самым странным было то, что стоило Гарри начать внимательнее рассматривать, как отвлекшись на мелочь, терял их из вида и больше не мог отыскать, хотя в серой толпе они выглядели весьма выделяющимися.       Почему так? Почему из всех родственников, даже из всех этих загадочных прохожих, ему досталось именно это семейство? Но скоро на место злости пришли грусть и чувство одиночества. Дурсли делали все не назло ему, не для того, чтобы его позлить или поиздеваться - это служило просто приятным дополнением. Дурслям просто было все равно на него. Не было им все равно лишь тогда, когда он каким либо образом затрагивал их интересы. Они всегда старались делать вид, будто его и не существовало вовсе. Дядя Вернон никогда не называл его по имени, предпочитая имени Гарри слова "мальчик" или "этот". Тетя Петунья начинала шипеть как кобра стоило ему только обратиться к ней за чем либо, словно их разговор был крайне неуместен. Пожалуй, только Дадли не был равнодушен к Гарри: его очень волновало, где обожаемый двоюродный брат спрячется в очередной раз, где и каких вздумает завести друзей и в особенности - чем Гарри питается. И лучше бы ему было также плевать, как и его родителям. Но Дадли, в отличие от них, был жесток, и эта жестокость, взращенная в нем сызмальства безнаказанностью, вела его от одного издевательства к другому.       В ситуации с Дадли радовало одно: до конца каникул оставалось совсем ничего, откуда ему светил крошечный лучик надежды. В сентябре они оба должны были пойти в среднюю школу и наконец-то расстаться. Дадли переводили в частную школу, где сам когда-то учился дядя Вернон, — в «Вонингс». Кстати, туда же устроили и Пирса Полкисса. А Гарри отдали в обычную общеобразовательную школу — в «Хай Камеронс».        Из коридора донеслись знакомые звуки — почтальон просунул почту в щель, и, шелестя, она упала на лежавший в коридоре коврик.       — Принеси почту, Дадли, — буркнул дядя Вернон из-за газеты.        — Пошли за ней Гарри.        — Гарри, принеси почту.        — Пошлите за ней Дадли, — ответил Гарри.        — Ткни его своей палкой, Дадли, — посоветовал добрый дядя Вернон.        Гарри увернулся от палки и пошел в коридор. На коврике с надписью "добро пожаловать" лежали открытка от сестры дяди Вернона по имени Мардж, отдыхавшей на острове Уайт, коричневый конверт, в котором, скорее всего, лежал счет, и еще одно письмо.       Гарри поднял его и начал внимательно рассматривать, чувствуя, как у него внутри все напряглось и задрожало, как натянутая тетива лука. Никто ни разу никогда в жизни не писал ему писем.       "Тодд!" - мелькнуло в голове и исчезло, подавленное сомнениями.       Конверт, тяжелый и толстый, был сделан из желтоватого и бархатного на ощупь пергамента, адрес был написан изумрудно-зелеными чернилами, а почерк был вовсе не похож на почерк Тодда. Марка на конверте отсутствовала.       Выходило, не Тодд. Тогда кто мог ему написать?       У него не было друзей в школы или других родственников, он даже не был записан в библиотеку, из которой ему могло бы прийти по почте извещение с требованием немедленно вернуть книги. Однако сейчас он держал в руках письмо, на котором стояло не только его имя, но и адрес. Так что сомнений, что письмо адресовано именно ему, не было.

      «Мистеру Г. Поттеру, графство Суррей, город Литтл Уингинг, улица Тисовая, дом четыре, чулан под лестницей»

— вот что было написано на конверте.       Подрагивающей рукой Гарри перевернул конверт и увидел, что он запечатан пурпурной восковой печатью. В центре был герб, который изображал льва, орла, барсука и змею, а в середине стояла большая буква «X».

       — Давай поживее, мальчишка! — недовольно крикнул из кухни дядя Вернон. — Что ты там копаешься? Проверяешь, нет ли в письмах взрывчатки?       Дядя Вернон расхохотался собственной шутке.       Гарри уже было направился на кухню, как вдруг остановился и нерешительно сжал письмо и посмотрел на дверной проем кухни. Это его! Это для него!       Он прочтет его на улице, подальше от этого дома и тем более людей в нём.       Сколько раз Дадли ломал его игрушки? Даже если игрушками этими были оригами или сделанные из шишек и спичек человечки или животные. Гарри вспомнила как тетя Петунья, морщась, называла их мусором. Они и сейчас почти наверняка порвут письмо на маленькие кусочки, как его журавликов и кошечек, стоит им только увидеть, что неизвестный проявил к Гарри внимание, к нему, а не к Дадли. Сколько раз тётя Петунья заставляла его доедать за Дадли, донашивать его вещи, да еще и огрызалась при этом? А сколько раз дядя Вернон запирал его в чулане, без еды, воды и возможности выйти в туалет, когда происходило что-либо странное? Причём не по его, Гарри, вине. А это письмо... Оно тоже было странным. Ведь оно было для Гарри. Должно же быть что-то действительно его в этом мире? Право прочтения было его. И он первый прочтет письмо, а потом уже решит, что делать дальше. Отправиться в чулан до конца лета из-за чьей-то пусть даже глупой шутки или, может, ошибки Гарри решительно не хотел.       Оценив обстановку, заткнуть письмо за резинку ушитых штанов и прикрыть его футболкой, в которой могли поместиться аж целых два Гарри, оказалось легкой задачей. Сложной представлялось не подавать виду, будто что-то не так. А что-то абсолютно точно было не так!       Гарри протянул дяде Вернону счет и открытку с каким-то древним сооружением в зеленом тропическом лесу, и хотел было уже сесть на свое место, но на его тарелке оказалось лишь пара шкварок от бекона. Сидевший напротив пустой тарелки Дадли, жуя в два раза усиленнее, растянул губы в довольной улыбке, увидев озадаченное и потерянное лицо Гарри.       Дядя Вернон тем временем одним движением разорвал свой конверт, вытащил из него счет, недовольно скривился и начал изучать открытку с каким-то древним монументом.        — Мардж заболела, — проинформировал он тетю Петунью. — Съела какое-то экзотическое местное блюдо и траванулась. А я вот всегда говорил, хочешь что то съесть - будь уверен, что ты ешь.       - В тех странах жара и вечная дезинтерия. Может, подхватила какую дрянь, - пожала плечами тетя Петунья. Порой ее муж был таким недалеким. Соблюдай люди чистоту, мир был бы совершенно иным.       В другой момент Гарри бы позлорадствовал насчет сестры дяди Вернона и устроил потасовку с Дадли за отобранный завтрак, однако сейчас его мысли были заняты совершенно другим. Как в полусне он развернулся, чтобы уйти.              Мир сжался в одну точку - в письмо, которое ненавязчиво оттягивало резинку широких штанов и кололо живот, норовя выскочить через штанину.       Он тихо проскочил мимо тёти, помешивающей зловонное варево деревяшкой с непроницаемым видом, и устремился вперед, к двери, туда, где его ждало это загадочное письмо.       - Ты куда собрался? - в дверном проеме позади него показалась блондинистая голова тёти.       - Г-гулять.        Не зная, куда деть руки, он засунул их в карманы, сжал в кулаки. Его глаза лихорадочно блестели, и это не смогло укрыться от тети. Так он обычно выглядел, когда устраивал ей неприятности. Она нахмурилась и перевела взгляд на вешалки, где висела ее сумка.       - Что в карманах? Выверни! Быстро!       Догадалась? Да ну нет, ну неужели... Гарри, напряженный до предела, вывернул карманы и показал ей солдатика. Лицо тети немного разгладилось, но она продолжала недоверчиво смотреть на него, иногда быстро поглядывая на свою сумку и выискивая мельчайшие изменения в ней. Гарри смекнул в чем было дело и немного расслабился.       - К часу чтобы был здесь, поможешь мне с бельем.       - К часу!? - возмутился было Гарри, но вспомнил что находится не в положении для пререканий.       - Ровно! И не заставляй меня ждать! - рявкнула тетя и вернулась к форме.       Она слышала как дверь захлопнулась за этим и спокойно выдохнула, надеясь, что сегодня обойдется без казусов. Без него было гораздо лучше. Спокойнее. Напряжение исчезло с кухни вместе с его уходом.       - Ма-ам, я гулять! - с набитым ртом пробурчал Дадлик, вставая со стула и вытирая руки об себя. Совсем как маленький. Эта дурная привычка казалась Петунье очень милой. Для нее он всегда будет ее малышом, с удивленными младенческими глазками, вопросительно открытым ртом и смешным недовольно сморщенным носиком - так, будто его обманули при рождении, пообещав сладкую жизнь. К сожалению окружающих, это младенческое выражение недовольства так и не трансформировалось во что-то более осмысленное.       - Может быть, хочешь тостов? - улыбнулась Петунья и повернулась к мужу - Вернон, сделать и тебе парочку?       - Да, пожалуйста, - пробурчал дядя Вернон, отвечая на письмо Мардж.       Внутри Дадли тем временем затесалась нешуточная война: пойти за говнюшонком Поттером, пока тот не удрал далеко, или же тосты. Его задница сделала выбор за него: она просто плюхнулась на стул.       - Только быстро! - только и произнёс он.       - Конечно-конечно, - еще шире улыбнулась Петунья. Такой маленький, а уже совсем копия ее Вернона.       Вдруг раздался звонок в дверь.       - Открыто! - крикнула Петунья, и вот почти вприпрыжку и не разуваясь на чистую кухню зашел Пирс, заставив улыбку Петунью поникнуть. Она только все помыла!       Настроение Пирса было явно отменное. Он дал Дадли пять.       - Здарово, Дадли!! - Дадли широко улыбаясь поздоровался в ответ и ответил на растопыренную ладонь громким хлопком своей ладони.       - Ох, ну ты, мужик.. - Пирс в притворной боли обхватил ладонь другой рукой, - Отломишь.       Чета Дурслей переглянулась с веселыми искрами в глазах и вежливо поздоровалась с другом Дадли. Дядя Вернон довольно ухмыльнулся, наблюдая за ребятьем. Отдать бы Дадли в бокс, благородный спорт, по мнению Вернона, сделал бы из его сына настоящего человека, жаль, Петунья не позволяла. Говорила, что тот еще слишком мал...       - Здра-а-асте, мистер Дурсль, миссис Дурсль, - Пирс оглядел комнату, широко улыбнулся Петунье, но улыбка вышла вялой, очевидно, до него только дошел тошнотворный запах краски, стоящий в комнате - А че это тут у вас?       - О! Не спрашивай! Может, хочешь чай? Я как раз готовлю тосты, - перевела тему мисс Дурсль. Пирс опасливо покосился на варево, помешиваемое Петуньей. Вот же черт. Петунья прокляла зашедшего Полкисса. Ее губы еще сильнее сжались в улыбке, превращаясь уже в гримасу. Теперь расскажет обо всем своей матери. А Маргарет разнесет все соседям. Теперь все будут думать, что у них не хватает денег, чтобы прилично одеваться. Или бог еще что там придумает эта мисс Полкисс.       Пирса, похоже, совсем не волновали такие мелочи жизни.       - Эм... Спасибо конечно, миссис Дурсль, но как-нибудь в следущий раз. Куда пойдём сегодня, Дад?       - Да, наверное, как обычно, - Дадли кровожадно ухмыльнулся и встал, - Ладно, идем!       - Предлагаю сначала заскочить к Деннису, может уже вернулся. А еще мама купила мне какую-то игруху для приставки, поэтому после того, как найдем Гарри, го ко мне.       - Что-о? Па-ап! А купи мне тоже игру? Я тоже хочу новую игру.       - М? - Вернон отвлекся от письма к тетушке и пробурчал - Мне надо сегодня в город, поэтому можешь поехать со мной. Выберешь себе что хочешь, малыш.       - Й-йес! - Дадли задорно сжал руки в кулачищи. Его, вернона, порода! Своего не упустит. Вернон улыбнулся в усы.       Мальчики так быстро оказались в прихожей, что Петунья и подумать ничего не сумела.       - Милый, а как же тосты? - почти жалобно крикнула им вслед Петунья. Как уйдут на весь день гулять, а питаются поди не пойми чем.       - Не буду! - сказал Дадли, надевая второй сандаль. Они специально не брали ему обувь со шнурками, поскольку Петунье надоедало постоянно их завязывать, а Дадли все еще был слишком мал, чтобы уметь это делать.       - Возвращайся к обеду, я приготовлю твои любимые...       Дверь захлопнулась на полуслове и отскочила обратно. Похоже, Дадли опять сломал эту чертову дверь.       "Мальчишки!". Петунья только покачала головой и пошла посмотреть, насколько велики потери.       Пирс, как обычно, отличился нужными словами в нужном месте. Уже совсем перед выходом чуткое ухо Петуньи, натренированное годами подслушивания за соседскими заборами, вычленило то, что заставило Петунью одеревенеть и с ужасом уставиться на Пирса в образовавшейся щелке, а затем перевести страшные глаза на беззаботного мужа. Он перехватил ее взгляд и напрягся, топорща и без того пушистые усы.       Вот что сказал Пирс, беззаботно обращаясь к Дадли:       - М! Кстати, встретил по пути Поттера. Выходил с письмом. У него что... вдруг друзья нарисовались?       Конечно же, они не могли не знать о том самом письме.