Особенности лечения простуды и неразделённой любви

      На самом деле, в эту поездку их должно было отправиться семеро. Но, как в той поговорке про негритят, количество друзей сокращалось тем сильнее, чем ближе был день отъезда. Первым отвалился Ченле, он отправился в Китай к родителям и прихватил с собой Джисона. Что-то между ними витало в последнее время, и казалось, воздух вот-вот пойдет розовыми, искристыми пузырями, так что никто не удивился, когда совместному дружескому отдыху они предпочли более личный. У Джено накануне, буквально за два дня до назначенной даты, заболела кошка, и ему пришлось возить её по ветеринарным клиникам и УЗИ. Джемин, как сердобольный друг, не мог оставить его со всем этим наедине, и потому тоже ехать отказался. Ну а Марк…       — То есть ты серьёзно предлагаешь мне соврать Ренджуну о том, что я простудился? — он нахмурился, непонимающе глядя в донхековы умоляющие глаза. — Чувак, что за прикол? С чего бы мне делать это?       Прикол был в том, что да, они все были друзья, и Донхёк правда их любил — мелкого Джисона, Ченле, Джемина и Джено, и, конечно, Марка — слишком хорошего парня, чтобы вот так соврать. Но Ренджун был особенным. И, нет, не только потому, что все эти долгие годы был его самым близким другом, человеком, который знал Донхёка лучше всех, до последнего волоска и чёрточки, и всё равно оставался на его стороне. Просто Ренджун…       «Когда мы только вдвоём, мне так легко представлять, что мы вместе. Он даже не пытается увернуться, когда я целую его в щеку, и шутки его вовсе не колючие, и взгляд такой тёплый, что всё внутри болит ностальгией по тому, чего у меня никогда не было и не будет».       Сказать этого Донхёк, конечно, не мог. Он только-только начал осознавать, что в чувствах его к лучшему другу было нечто большее, горячее и нежное, пылкое, назвать которое боялся, потому что тогда пришлось бы что-то с этим делать.       — Просто позволь нам поехать вдвоём, — вздохнул он, подпирая подбородок рукой и гоняя по пустому стаканчику кубик льда.       Боже, он уже почти добрался до точки отчаяния и невозврата. Пришёл к Марку, разграбив по пути холодильник в попытках отсрочить неизбежное, и теперь сидел у него за столом, двинув в сторону ноутбук с поставленной на стоп стрелялкой. Зомби с экрана смотрел недоверчиво. Марк тоже смотрел, и брови его медленно ползли вверх. Донхёк ощущал щекой его взгляд, и лишь усилием воли заставил себя сидеть ровно, схватил кубик льда и сунул в рот, чтобы занять себя.       — Это звучит так, будто ты влюблён в него и хочешь провести время наедине, — хихикнул Марк.       Что?       Резко вдохнув, Донхёк поперхнулся. Чертова ледышка стала поперек горла — ну почему именно сейчас?! Он стукнул себя в грудь, задыхаясь и краснея, и Марк подорвался на сидении, заколотил его по спине, позволяя кубику выскользнуть, шлепаясь на стол. Кашель, который вырвался из груди, был громким и мокрым, Донхёка сложило им пополам, и слёзы брызнули из глаз.       — Боже, ты в порядке? — Марк сунул ему чашку с водой, и Донхёк присосался к ней, будто неделю провёл в пустыне.       Чужой взгляд был сочувственным. Слишком сочувственным. Не доверяя голосу, Донхёк поднял вверх большие пальцы, и Марк неловко улыбнулся, почесал затылок, а потом ободряюще хлопнул по плечу, заставляя едва не развернуть остатки воды в кружке на себя.       — Я откажусь, Хёкки, — улыбнулся он. — И, это… удачи.       Удача Донхёку и правда очень бы пригодилась. Ренджун, всё ещё раздраженный и грустный из-за того, что в последний момент даже Марк отказался ехать, слишком громко хлопнул крышкой багажника. Боже, Донхёку было почти совестно: Ренджун так ждал этой поездки, написал список нужных вещей, подумал о том, что они будут есть и пить, даже настольные игры взял и упаковку бенгальских огней — наслаждаться всем этим оставалось только одному Донхёку, и он надеялся оторваться на полную катушку. Кажется, его сияющее лицо лишь больше Ренджуна сердило. Он всегда расстраивался, когда всё шло не по плану, но Донхёк был так страшно рад находиться с ним здесь, иметь ренджуново внимание только для себя одного, что не мог перестать вертеться в кресле, глупо шутить и подпевать радио. Ренджун, сидящий за рулём — и выглядящий при этом неприлично хорошо, если вы хотели бы знать мнение Донхёка, — хмурился и вздыхал, бросал взгляды на тучу, нависающую над шоссе, по которому они стремительно неслись за город, туда, где притаился на берегу прохладного моря снятый на пять дней домик. Внутри поднималось сладкое, пьянящее волнение. Интересно, что за дом Ренджун выбрал? Наверняка это было что-то полное уютных мелких деталей, мягкого текстиля, всяких подушечек и картин. Ренджун любил такие штучки и уделял пространству вокруг себя много внимания. Ровно так же он буквально купал в своей нежной привязанности всех, кого любил, и на эти пять дней главным реципиентом её должен был стать Донхёк.       Дождь накрыл их мягкой пеленой спустя минут сорок пути, и быстро мелкие капли его сменились на барабанную дробь столь яростную, что дорога стала расплываться. Свернув на обочину, Ренджун вздохнул, уронил голову на руль и поглядел на Донхёка сквозь густые ресницы. Прядка его тёмных волос упала на лоб, и Донхёк тронул её кончиками пальцев, отводя в сторону.       — Может, не стоило ехать? Погода испортилась, мы не сможем выйти на пляж, придется сидеть в доме, — пробормотал Ренджун, и Донхёк обезоруживающе улыбнулся.       — С тобой мне хорошо в любую погоду, — пропел он. — Хей, не расстраивайся. Хочешь, сделаем барбекю? Когда поешь, жизнь становится лучше.       Выпрямившись, Ренджун фыркнул, и грусть в его глазах разбавилась солнечной искрой веселья:       — Эй, Ли Донхёк, просто признайся: ты хочешь, чтобы я приготовил тебе мясо. Ладно. Поедем потихоньку, похоже, ливень кончается.       Шале, арендованное Ренджуном, оказалось чудесным. Не то, чтобы Донхёк ожидал чего-то другого — это именно Ренджун выбирал его. И всё же он обнаружил себя восхищённо разглядывающим веранду с ротанговой мебелью, залитые сумрачным серым светом комнаты, огромный диван в гостиной, усыпанный десятком подушек и спальные с большими кроватями, застеленными белоснежным бельём. Дом находился почти на берегу, и из окна в гостиной можно было увидеть, как синее, прохладное море лениво облизывает песчаный берег, будто большой леденец. Донхёк самостоятельно выгрузил в холодильник несколько больших упаковок с мясом, какие-то зелёные овощи и салатные листья, острый соус и целый ящик соджу, пока Ренджун с любопытством бродил из комнаты в комнату.       — Там есть гирлянда в одной из спален, — он вошёл в кухню как раз тогда, когда Донхёк искал открывашку для бутылок. — Ты же не против, чтобы я занял ту комнату? Она справа от лестницы.       Донхёк отдал бы ему спальню, кровать, подушку и последнюю рубашку, если бы Ренджун попросил. Но Ренджун не просил, а предложить Донхёк стеснялся. Он выпрямился, подхватывая пару бутылок, водрузил их на столешницу.       — Ну вот, опять ты забираешь себе самое лучшее, — сказал, широко улыбаясь, когда заметил, как чужой взгляд заинтересованно скользнул по ним. — Так уж и быть. Но я тоже хочу посмотреть на огоньки вечером, когда стемнеет.       Донхёк умолчал о том, что смотреть на них собрался в этих распахнутых тёмных глазах, которыми лучший друг смотрел на него. Что-то мягкое, хрупкое мелькнуло в них падающей звездой. Ренджун улыбнулся.       — Вот ты как всегда. Бесишь. Ладно, пойдём, — сказал он. — Откроем напитки и займёмся обедом.       К вечеру они были совершенно пьяными, и абсолютно, бессовестно счастливыми. По крайней мере, так ощущал себя Донхёк — он выпил слишком много для того, чтобы заботиться о том, как его действия выглядят со стороны, к тому же, здесь не было никого из их привычной компании, кто мог бы потом ему подобное припомнить. Наедине Ренджун был совсем расслабленным, он чуть больше пил и намного больше смеялся, и бабочки в груди душили Донхёка так, что порой трудно было сделать вдох. На большой веранде, укрытой от непогоды, они сделали барбекю, сыграли в настольную игру и долго обсуждали последние новости с работы. Когда все темы для разговоров и шуток кончились, Донхёк прижался к Ренджуну сбоку, уложил кружащуюся голову на плечо, устроив нос за ухом, где пульс грел остатки сладкого парфюма, нанесенного ещё утром, а теперь успевшего смешаться с ренджуновым запахом, морской солью и лёгкими древесными нотками костра. Он мог сидеть так вечно. Моргать заторможенно, прислушиваясь к чужому дыханию, перебирать его пальцы, греть их своим теплом. Внутри было столько нежности, столько любви — нерастраченной, бесполезной, и Донхёк никак не мог сдержать её, когда оставался с Ренджуном вот так, вдвоём. Наверное, тот не замечал очевидного лишь потому, что Донхёк всегда был таким. Тактильным, смешным и глупым, требующим внимания — хоть от кого-нибудь, раз уж любовь всей его жизни предпочитала отталкивать, смущаясь излишней близости, изредка сменявшейся на благодушное, расточительное принятие.       Так было и сейчас. Ренджун не отстранялся, будто в задумчивости или трансе, лениво глотал остатки тёплого соджу из бутылки и едва слышно, сладко вздыхал. Донхёку опять хотелось поцеловать его — нестерпимо хотелось, — но он так привык терпеть этот зуд под кожей, что просто оставался сидеть рядом, словно приклеенный. Потому что знал слишком хорошо: если он поцелует Ренджуна, то потеряет его навсегда. Вечное терпение было не такой уж большой ценой за то, чтобы иметь его рядом.       — Мы так и не сходили на море, — пробормотал вдруг Ренджун, рассеянно глядя на сгущающиеся сумерки, располосованные косыми струями вновь начавшегося дождя, и Донхёк вздохнул. Он знал этот тон, и был слаб к нему и в более трезвом рассудке. Пьяный же он вообще не имел брони против ренджуновых желаний, и потому уронил, не задумавшись и на секунду:       — Тогда пошли сейчас.       Чужую улыбку он ощутил щекой. Прижался к ней, впитывая, словно последние лучи заходящего солнца, и едва сдержал разочарованный вздох, когда Ренджун оживлённо поднялся, покачнувшись на месте.       — Пошли.       Он протянул руку, и Донхёк ухватил её своей, позволил увести себя в густую полутьму, шуршащую волнами. Вернулись домой они лишь час спустя, насквозь мокрые, и Ренджун дрожал от холода, стуча зубами, но улыбка его осталась такой же тёплой. Он переоделся в пижаму, забрался под одеяло и позволил долго обнимать себя, а потом неожиданно заснул. Донхёк, устроив голову у него между лопаток — Ренджун всегда хотел быть маленькой ложечкой, — прижался губами к его спине, скрытой мягкой тканью, подтянул одеяло повыше. Идти к себе не хотелось. Рядом с Ренджуном было тепло и спокойно, и впереди Донхёка ждали долгие, прекрасные пять дней.       «Огоньки здесь и правда чудесные», — сонно подумал он перед тем, как соскользнуть в тяжёлый, уютный кокон сна.       А утром у Ренджуна началась лихорадка.       Обычно Ренджун просыпался первым, отправлялся сонно бродить по кухне, ставить чайник, чтобы выпить воды, мурлыкая себе что-то под нос. Но сегодня Донхёк проснулся с ним рядом, и Ренджун был таким горячим — он всегда был особенно горячим, если на то пошло, но вот совершенно в другом смысле. Его сотрясала мелкая дрожь, и кожа была липкой, взмокшей. Донхёк сонно провел рукой по его боку, задирая пижаму, и Ренджун заворчал, натягивая одеяло на голову так, что снаружи остался один нос:       — Холодно.       Холодно?.. Он словно горел, и Донхёк растерянно сел на постели, огляделся, потёр заспанные глаза, но картинка не поменялась. Забытые с вчера огоньки гирлянды тускло сияли под потолком, и на полу лежала скинутая в порыве лени мокрая одежда. На кой чёрт они потащились на этот пляж?.. Ах, точно. Он ведь сам предложил. Виновато поморщившись, Донхёк уложил ладонь на чужой лоб. Кажется, всё было плохо. Похмельная голова соображать шустро отказывалась, и Донхёк раздражённо взъерошил волосы, спустил ноги на пол, подтягивая пижамные штаны, обошел кровать, по пути хватая бутылку с водой, чтобы выпить сразу половину. Это помогло рассудку слегка очиститься, но вместо прилива бодрости Донхёк ощутил, как паника медленно поднимается внутри.       Они были в двух часах езды от города, на пустынном побережье, и вдобавок Донхёк не имел водительских прав. И это он был виноват в том, что теперь Ренджун лежал здесь, на постели, и весь трясся от лихорадки. Господи, Донхёк только-только получил шанс провести вместе с ним кусочек отпуска, и так бездарно всё запорол в самом начале!.. Он дёрнулся, когда телефон Ренджуна завибрировал на тумбочке, схватил его, и, спотыкаясь, выскочил за дверь.       — Алло? — голос его подлетел на пару октав выше, заставляя поморщиться.       Джемин на том конце провода насмешливо поинтересовался:       — Я что, отвлёк вас? — так, будто знал что-то, и Донхёк поджал губы, мысленно делая заметку придушить Марка, когда вернётся. Вот же трепло.       — Нет, — буркнул он, — мы только проснулись. Вернее, я проснулся: у Ренджуна, похоже, температура, он ещё лежит.       — Температура? — переспросил Джемин, и тон его стал серьёзным. — Хёкки, у вас же есть лекарства? И термометр? Мне приехать? Боже, вот знал же, нельзя вас было отпускать вдвоём.       Джемин по праву считал себя мамочкой их небольшой дружеской компании, и если раньше Донхёк как-то мог с этим смириться, то теперь гордость его оказалась задета за живое. Что, он не мог о Ренджуне позаботиться самостоятельно? Неужели он выглядел настолько безответственным в их глазах, что требовал постоянного присмотра?       — Нана, сбавь обороты, — фыркнул он, спускаясь по лестнице в кухню. — Мы не дети, ты в курсе? Я вполне способен поставить Ренджуни на ноги и без твоей помощи. Наверняка здесь есть аптечка, я возьму лекарства, потом приготовлю ему кашу. Не волнуйся. В крайнем случае возьму машину и отвезу нас в город.       — Машину? Ты в своём уме, Ли Донхёк? — Донхёк закатил глаза. Джемин иногда слишком сильно напоминал ему маму. — Не припоминаю, чтобы у тебя были права. Ты что, хочешь попасть в аварию? Что, если ты собьёшь человека и тебя в тюрьму посадят?       — Господи, я отключаюсь, — процедил Донхёк. — Всё, пока. Позвоню вечером.       Хотя в словах Джемина была доля правды, ради Ренджуна он бы рискнул. Гипотетически сбитый пешеход не мог идти ни в какое сравнение с благополучием настоящего, живого Ренджуна, которому нужна была помощь.       Точно, помощь.       Кухня в доме была небольшой, в белых тонах. Донхёк обшарил половину шкафов перед тем, как удача всё же решила улыбнуться ему — на полке внизу оказалась маленькая деревянная коробка с красным крестом, покрытая паутиной. Похоже, пользовались ей не так часто. Вытащив её, Донхёк поставил на стол, смахнул пыль ладонью и открыл. Что же, им стоило поблагодарить арендодателей: здесь были бинты, пластыри, антисептик и десяток упаковок различных лекарств. Разложив всё имеющееся на столешнице, Донхёк радостно охнул, натыкаясь на таблетки с пометкой «жаропонижающее», но радость его быстро сменилась разочарованием. Просрочено. Чёрт, похоже, ему всё же придется красть ренджунову машину и ехать искать аптеку в этой глуши — отчаянно вглядевшись в раскиданные лекарства, Донхёк обнаружил нераспечатанную упаковку с похожей надписью. «Для снижения температуры тела при простудных заболеваниях» — рядом был нарисован забавный котёнок, чем-то напоминавший Ренджуна, и Донхёк невольно улыбнулся, распечатывая коробочку, чтобы прочитать инструкцию. Это было лекарство для детей — впрочем, взрослым оно тоже подходило, просто дозировку стоило увеличить вдвое, и срок годности был в порядке. Только вот находилась во всём этом маленькая такая загвоздка, заставляющая пар повалить из ушей, будто из закипающего чайника.       Свечи.       Это были чёртовы детские противопростудные свечи, и Донхёка ничуть не смущал сам факт того, чтобы засовывать что-то в задницу до того момента, пока эта была задница кого угодно, кроме Ренджуна.       Может, он сам бы как-нибудь справился?.. Точно. Донхёку вовсе не обязательно было участвовать лично во всём процессе. Приободрившись, он кивнул самому себе, и, не дав времени на сомнения и раздумья, вернулся в комнату. Внутри всё было по-прежнему — огоньки, разбросанная одежда и укрытая одеялом фигурка на постели. Сердце сжалось в груди, пропустило удар, наполняясь болезненной нежностью. Ренджун спал тревожно, беззащитно, и Донхёк поколебался пару мгновений перед тем, как потрясти его за плечо.       — Я принёс лекарства.       Ренджун сонно моргнул затуманенными глазами, вздохнул. Голос его был едва слышным.       — Хорошо.       Он снова закрыл глаза, и Донхёк дрожащими руками выдавил две маленькие маслянистые свечки, вложил одну из них в расслабленную ладонь.       — Не спи, — попросил он. — Тебе надо принять лекарство.       Ренджун нахмурился, рука его потянулась к губам, и Донхёк едва успел перехватить его запястье.       — Э-это не таблетка, — нервно хихикнул он. — Свеча.       — Свеча? — эхом отозвался Ренджун и замолчал на пару долгих секунд. — Тогда зажги её. Отстань. Я спать хочу.       Он выронил свечу на простыни, и Донхёк не сдержал истеричного смешка. Ренджун уткнулся в подушку, дыша поверхностно и часто. Щёки его были розовыми, и на лбу проступала бисером испарина.       — Ренджун? — слабо позвал Донхёк, но ответа не дождался. — Ренджун, не спи, пожалуйста. Я не могу…       «Трогать тебя, снять бельё, раздвинуть твои ноги, чтобы проникнуть внутрь».       Сердце подскочило вверх, забилось в горле. Неприличная картинка стояла перед глазами, и Донхёк, вцепившись в волосы, опустился на пол, тихо застонал от отчаяния, не в силах подавить накатившее грязное, стыдное возбуждение. Боже, он был просто ужасным другом. Он так Ренджуна любил, и последние годы никак не мог перестать думать о том, как хочет поцеловать его, а теперь должен был потрогать там, где никогда даже помыслить не мог.       Может, стоило всё же позвонить Джемину? Он добрался бы сюда не раньше, чем часа через три, и кто знает, не стало бы Ренджуну за это время хуже. Донхёк живо представил, как друг распахивает дверь раздражённо и обеспокоенно, ворчит очередную отповедь в духе «Знал же, что нельзя было отпускать вас вдвоём». Позвать Джемина было всё равно что расписаться в беспомощности. Нет уж, Донхёк должен был справиться самостоятельно, иначе себя уважать бы перестал. К тому же, не было в этом ничего особенного, ведь так? Подумаешь, свечка. Ничего страшного. Да.       Лицо горело, будто кто-то прилепил на кожу перцовый пластырь. Может, у него тоже поднялась температура? Потому Донхёк чувствовал себя так, будто вот-вот взорвётся на месте? Ренджун пошевелился, переворачиваясь на живот, заставляя вынырнуть из омута мыслей. Приказав себе сосредоточиться, Донхёк решительно забрался на постель, двинул в сторону одеяло.       — Ренджуни, тебе надо вставить свечку, — пробормотал он. — Ты… ты правда спишь? Ты же не станешь сердиться, если я сделаю это?       Ренджун промычал что-то неразборчиво, брови его едва заметно нахмурились и рука спряталась под подушку в попытке сохранить тепло. Сунув пальцы под резинку пижамных штанов, Донхёк приспустил их, являя ткань серых брифов. Так, ладно. До этого он уже доходил. Видеть Ренджуна в белье было привычно, но всё так же волнительно, особенно сейчас, когда Донхёк знал, что должно было за этим последовать. Ренджун правда не стал бы на него злиться за это? Может, стоило подождать, когда он проснётся, чтобы он смог сделать всё сам? Нет, ему было слишком плохо сейчас. Липкие мурашки бежали по коже. Донхёк сглотнул. Он не мог припомнить, когда Ренджун вообще находился в таком полубессознательном состоянии. Чёрт, да какой из Донхёка друг был вообще, раз он не мог помочь в такой мелочи? Помотав головой, он осторожно стянул чужое белье, обнажая гладкую, розоватую кожу.       На правой ягодице у Ренджуна была родинка. Это новое знание пробрало до дрожи, и огонь вспыхнул внутри, собственнический, жаркий, невыносимый. Как Донхёк должен был оставаться теперь спокойным? Ему хотелось прижаться губами к этой крохотной, сладострастной точке, сжать зубы на нежной коже, оставить собственную метку. Чем дольше Донхёк смотрел, тем сложнее было ему продолжить, и не сделать при этом чего-то выходящего за рамки дружбы. Закусив губу, он схватил свечку, уложил ладонь на ягодицу, чтобы отвести её в сторону, обнажая гладкую сжатую дырочку. Ренджун… делал депиляцию? Здесь? Донхёк ощущал фантомный вкус его нежной, тонкой кожи на своём языке. Писк в голове взлетел до ультразвука. Донхёк облизнул указательный палец перед тем, как толкнуть им свечку внутрь обжигающей тесноты, глубже, и затем медленно ввёл вторую. Сердце билось в горле, едва не выпрыгивая через рот. Ренджун выдохнул тихонько, и бёдра его вздрогнули, подались навстречу. Донхёк поперхнулся воздухом, чёрные мушки замельтешили перед глазами. Будто со стороны он увидел, как палец его снова толкается внутрь, сгибаясь, массируя, и Ренджун вздрогнул, издавая сладкий звук стона.       Ему было… приятно? Ухватившись свободной рукой за чужие бёдра, Донхёк прижался губами к этой крохотной родинке, лизнул, с восторгом ловя дрожь, вкус кожи, её едва ощутимый запах. «Ещё», — билось в голове. Жадно исцеловав его бёдра и поясницу, он вновь вернулся к ягодицам, сжал пальцы на их аппетитной мягкости, и Ренджун захныкал, спина его напряглась, выгибаясь, и колени заскользили по простыни. Потянув на себя, Донхёк заставил его развернуться на спину, нетерпеливо сдернул мешающие штаны с бельём.       У Ренджуна стояло. Розовый, ровный член его дёрнулся, окончательно твердея, когда Донхёк наградил головку влажным поцелуем, и рот раскрылся для протяжного, высокого стона, стоило скользнуть ниже, погружая его глубоко.       Ренджун правда хотел этого? Донхёк ведь мог продолжить?       Сжав губы плотнее, он сглотнул, сходя с ума от вкуса на языке, толкнулся пальцем внутрь, бросив взгляд вверх. Ренджун дрожал податливо, нежно, глаза его были зажмурены и брови просительно приподняты. Член его пружинил, пульсируя, и Донхёк принялся двигать головой, ритмично массируя точку внутри, из-за которой ренджуновы коленки конвульсивно вздрагивали. Ещё. Донхёк хотел ещё, больше. Он знал, что не мог, не имел права, но остановиться и прекратить был не в силах. Сознание опустело, растворяясь в звуках нежных стонов, ощущениях горячей кожи под пальцами и гладкой узости внутри, вкусе чужого удовольствия. Ренджун вздрогнул, тяжело, крупно, и дыхание его на мгновение прервалось. Он захлебнулся стоном, чувственным и громким, выплескиваясь, и Донхёк отстранился, закашлялся.       Голова кружилась, и всё внутри было натянуто болезненно сильным, сладким напряжением. Стерев липкую влажность с губ и подбородка, Донхёк сунул испачканную ладонь в штаны, сжал себя, позволяя вспышке взорваться под закрытыми веками. Оргазм опустошил его, вышибая дыхание и остатки мыслей. Осев на постели, он уставился на Ренджуна затуманенным взглядом — тот лежал на постели тихо, расслабленно, и усталая, блаженная улыбка играла на его лице. Всё ещё в немом мысленном ступоре Донхёк вытер Ренджуна подобранной с пола футболкой, натянул на него снятое бельё и пижамные штаны, укрыл одеялом. Ноги не держали, и внутри всё дрожало беспокойно, хрупко. Выскользнув за дверь, он спустился в кухню, переложил в тарелку из рисоварки остатки вчерашнего риса и сел за стол. Перед глазами всё двоилось, и лишь когда на стол упали тёплые капли, он осознал, что плачет. Что-то в груди хрустнуло, окончательно ломаясь, Донхёк поджал ноги к груди, обхватил себя двумя руками.       Он всё испортил.       Как теперь смотреть Ренджуну в глаза? Может, он вообще откажется с ним общаться после того, что Донхёк сделал? Хотя ему вроде как всё нравилось, и Ренджун даже кончил в итоге, был он в полубессознательном состоянии. Мерзкие мурашки скользнули по коже.       Ренджун наверняка придёт в бешенство, когда осознает, что Донхёк сделал. Или расплачется, и будет это ещё хуже. Донхёк знал, что не имеет права сейчас расстраиваться, потому что сам виноват, полез к другу, когда тот был совсем беззащитным, но столь жестокая судорога сковала всё тело, что он едва мог дышать.       Ренджун ведь ему доверял. А он…       Липкий холод распространился по телу, Донхёк втянул воздух сквозь сжатые зубы. Похоже, он был не только ужасным другом, но ещё и ужасным человеком. Захотелось пойти на побережье и утопиться, но Ренджун всё ещё был там, наверху, всё такой же больной. А ещё наверняка голодный.       Вздохнув, Донхёк вытер слёзы и достал телефон, чтобы набрать в Гугле «клейкая рисовая каша».       Первую порцию он благополучно запорол, но вторая вышла получше. Обжигаясь, Донхёк наложил кашу в тарелку, взял ложку, сунул подмышку полную бутылку с водой. Затормозил он у самой двери в комнату, прислушался тревожно к тишине за ней. Ренджун ещё спал? Быстрая проверка показала, что маленький холмик на кровати был всё так же неподвижен. Устроив принесенное на тумбочке, Донхёк опустился рядом с кроватью на колени, отвернул край одеяла. Ренджун спал безмятежно, словно младенец, губы его были приоткрыты, и нездоровый румянец сменился на слабую розовинку на самых скулах. Похоже, лекарство начало действовать. Поколебавшись пару секунд, Донхёк потряс его за плечо.       — Ренджун, тебе нужно поесть.       Чужие ресницы вздрогнули, поднимаясь, и затуманенным, тёплым взглядом пробило Донхёка навылет. Ренджун облизнул губы, слабо улыбнулся, делая попытку подняться:       — Сейчас спущусь вниз. Голова такая тяжёлая.       — Не надо, ешь здесь. У тебя была температура, — пискнул Донхёк, помогая сесть удобнее. На колени он осторожно поставил принесенную миску.       Тошнота подкатывала к горлу. Только сейчас Донхёк осознал, что и сам не успел позавтракать, слишком увлеченный вначале внезапным сексом, а потом самобичеванием. На Ренджуна смотреть он избегал, нервно теребил край футболки и часто моргал, силясь не расплакаться снова. Боже, он ощущал себя таким жалким и отвратительным, и эти чувства выворачивали наизнанку. Ренджун всё смотрел ему в лицо, будто ждал чего-то, но Донхёк не мог выдавить и звука.       — Откуда у нас каша? — спросил вдруг он, засовывая в рот полную ложку.       Это было вовсе не то, чего Донхёк ожидал — сказать по правде, он и сам не знал, что именно боялся услышать. Но чужой голос был неожиданно спокойным, мягким, хранящим нотку сонной хрипотцы. Мог ли Ренджун не помнить, что случилось этим утром?       — Я приготовил, — уронил Донхёк, бросая на него осторожный взгляд, и тот улыбнулся широко, солнечно.       — Спасибо, Хёкки.       Он снова взялся за кашу, и Донхёк отвернулся, не в силах выносить этой мирной картинки, смотреть на которую права не имел. Даже если Ренджун не знал, скрывать подобное было невыносимо.       — Послушай, я…       Я с тобой переспал.       Я воспользовался твоим состоянием, чтобы получить то, что давно хотел.       Я занялся с тобой сексом, не спросив согласия.       Скользкий комок застрял в горле, Донхёк заморгал часто, пытаясь сдержать предательски накатившие слёзы. Слова крутились на языке, ядовитые, мучительные, но рот словно склеило. Ренджун вздохнул, отложил в сторону полупустую тарелку. Руки его сжались на одеяле, и в голосе скользнула грустная нотка:       — Забей, ладно? Если ты не хочешь, нам не обязательно об этом говорить. Я знаю, ты хотел мне помочь, и мы немного увлеклись… Я пойму, если ты скажешь, что теперь тебе противно.       Противно? Донхёк вскинул голову, шокировано на него уставился. Да о чём вообще Ренджун говорил? Как Донхёку могло было быть противно сделать подобное с человеком, в которого он влюблен уже несколько лет?       — Лет?!       Ренджун открыл рот, и пунцовый румянец вспыхнул на его щеках пожаром.       — Этого не может быть, — нервно рассмеялся он, закрывая лицо ладонью. Глаза его подозрительно блестели, и в сердце укололо остро виной. — Я поверить не мог в то, что Джемин сказал, будто я тебе нравлюсь. Это ведь звучало как бред сумасшедшего!..       — Тебя так ужасает возможность того, что я испытываю к тебе чувства? — горько усмехнулся Донхёк.       Голова у него кружилась, и воздуха резко стало не хватать. Надо было срочно уйти. Убраться отсюда. Потому что одно дело было знать, что шансов на то, что Ренджун и правда может что-то к нему испытывать было катастрофически мало, и совсем другое слышать, что сам факт того, что Донхёк может любить его не как друга, приводит его в изумление. Резко встав, Донхёк пошатнулся, сделал шаг, но Ренджун вцепился пальцами в его запястье, и хватка его оказалась неожиданно крепкой.       — Я не верил Джемину потому, что думал, что вижу в твоём поведении отражение собственных чувств. Мне так хотелось, чтобы ты любил меня!.. Чтобы хотел проводить вместе время, обнимать меня, лез с поцелуями — только ко мне! Но ты ведёшь себя так абсолютно со всеми, и как я должен был догадаться о том, что хоть на сотую долю процента занимаю в твоём сердце места больше, чем остальные? — он потянул решительно на себя, и Донхёк, не чувствуя ног от восторга, опустился на кровать рядом. — Я ведь даже умолял Джемина поехать с нами, когда Марк отказался, из-за того, что боялся, что если останусь с тобой наедине, сдержаться мне будет слишком сложно. Потому что когда ты смотришь на меня и улыбаешься, я только и могу думать о том, что хочу поцеловать тебя.       Ренджун был так смущен собственной откровенностью — Донхёк не сдержался, схватил его ладонь, чтобы переплести пальцы, переспросил:       — Поцеловать? — сияя, как стоваттная лампочка.       Закатив глаза, Ренджун издал раздраженный стон, но руки не отнял:       — Боже, да перестань ты улыбаться, бесит! Ты слышишь? Я сказал хватит…       Конец его фразы отпечатался на донхековом языке. Ренджун дёрнулся упрямо, будто пытаясь вырваться, но пару секунд спустя обмяк в объятиях, отвечая на поцелуй. Губы его ощущались ещё лучше, чем Донхёк когда-либо мог представить, и на вкус Ренджун был как рисовая каша и медовая гигиеническая помада, и пахло от него морской солью, вчерашним дождём и теплом хлопковых простыней.       — Ты же заболеешь, дурак, — сорванно пробормотал он, отстраняясь, и Донхёк помотал головой. Бабочки в животе кружились нежным роем, рвались наружу, щекотали в гортани смехом.       — Зараза к заразе не липнет. Ох, мне кажется, что я сплю. Можно поцеловать тебя снова?       Ренджун кивнул, и Донхёк снова припал к его губам. Думал он только о том, как Ренджун всхлипывает ему в рот, и как его цепкие, тонкие пальцы путаются в волосах, и какая шелковистая кожа у него под пижамой.       И когда на следующее утро Донхёк проснулся с тяжёлой от лихорадки головой, он не жалел об этом ни секунды, даже тогда, когда приехавший в качестве экстренной помощи Джемин ворчал на них с Ренджуном, сплетённых всеми конечностями на диване, и грозился дать самые горькие лекарства и ещё по заднице для профилактики.       Спустя долгие годы этой болезненной влюбленности сердце его было наконец блаженно спокойно.