На краю

      Ничего не видно. В ушах глухой звон, будто из-под воды. По телу блуждают чьи-то грубые руки, принося воспалённой коже боль. Хочется дышать, но воздух пропитан тяжестью. Руки сводит судорогой, взгляд пытается найти хоть какую-то опору в темноте, из горла вырываются сиплые вскрики. Кто-то злится. Кто-то сильнее стискивает мои бедра, талию, плечи, пока пальцы не смыкаются на шее, заставляя трепыхаться в предсмертной агонии. Как же хочется жить.

***

      Мерзкий звон будильника с прикроватной тумбы разрушает ночной кошмар. Я вскакиваю, лихорадочно пытаюсь привести дыхание в норму, попутно выключая будильник и осушая бокал с водой. За окном шумят машины, соседка-мамочка готовит детям завтрак, чей-то тихий разговор на балконе не нарушает общей утренней картины. Значит я в своей ветхой квартире на окраине Парижа и жива. Ещё жива. — Блять, — нервным выдохом срывается с уст, колко цепляясь за обветренные губы. Взглядом натыкаюсь на часы — половина шестого утра. Время собираться на работу.       Стопы обжигает холод старых досок — значит ночью не закрыла форточку на кухне, когда курила. Безупречно, Жозефина, снова вся квартира ледяная.       Всё ещё не до конца отойдя от кошмара, я бреду до кухни, не чувствуя холода. Далее привычный распорядок: налить горький растворимый кофе, разогреть сэндвич, что я купила ещё вчера, пока шла с работы. Без особого энтузиазма быстро поглощаю завтрак, закуривая дешёвые ванильные сигареты. В мыслях всё тот же нарушитель моего спокойствия. Я знала, кто это. Мой бывший молодой человек. Мы расстались почти два года назад, но он продолжает являться моим самым страшным кошмаром. Мужчина двадцати трех лет казался в мои шестнадцать идеалом: с работой, при деньгах, невероятно заботливый. Что ещё могло поразить невинную девушку, которая видела лишь балетную студию, требовательную тётю и такую же измотанную сестру. И чего точно не могла представить малышка Жози — что её прекрасный принц превратится в домашнего тирана, насилующего её, когда и сколько ему захочется на протяжении восьми лет. Нередкой практикой бывали удушения и полные обездвиживания, потому чаще всего ночью преследовали её именно они. Рука невольно потянулась вверх, аккуратно ощупывая уже порядком зажившую шею, но редкие рубцы всё равно нарушали ровность кожи.       Из тревожных раздумий о прошлом меня вывел настойчивый звонок телефона, что был благополучно оставлен в спальне, от чего пришлось вставать лишний раз, морозя ноги об пол. Из неразборчивого лепета коллеги удалось понять, что сегодня у меня будет незапланированный выход на манеж, потому что какой-то акробат сломал себе что-то. Пара дежурных фраз, пожелания хорошей смены и ориентировочное время моего прибытия. Я сказала о нём наобум, и, метнув ленивый взгляд на часы, поняла, что времени на прокрастинацию не остаётся.       Ванная встречает тихим гудением лампы и запахом сырости. Ничего необычного: квартира старая, неблагополучный район Парижа, возможное новое гетто неподалёку. Обстановка располагает на все сто, но я особо не жалуюсь, ведь квартплата здесь подъемная как для работницы цирка, да и живу здесь давно, местные меня запомнили. Повторяю ритуалы вроде чистки зубов какой-то ядерно-мятной пастой и умывания. Решаюсь задержать взгляд на себе чуть дольше. Худое, бледное лицо, немного вытянутое, острый подбородок, сощуренные голубые глаза и осветлённые в пепельный блонд русые волнистые волосы до основания шеи. Я была старинной куклой из музыкальной шкатулки, какие любили коллекционировать старушки. Высокая, изящная, с фарфорово-белой кожей. Видимо поэтому самым непослушным мальчишкам хотелось сломать куколок и выпотрошить их на детали. Тошнота подкатывает к горлу от осознания того, что, если бы не счастливый случай, то бывший парень вполне мог закончить мою жизнь так. Выдохни, дорогая. Нам нужно на работу.

***

      Добираюсь довольно быстро. На улице начало холодать, потому я зябко кутаюсь в пальто, на ходу отмечаясь в фойе цирка. У меня осталось всего пару часов на разминку и хотя бы один прогон выступления. Да, это была моя старая программа, но я уже не молодая девушка, чтобы повторять одно и то же без ошибок спустя месяца. Пальто в раздевалку, белый танцевальный купальник, короткие волнистые волосы в небрежный пучок. Сегодня повезло, и в зале мне довелось остаться одной, — все остальные сейчас тренировались на манеже. Вообще, я была воздушной гимнасткой и акробаткой, но в прошлом я закончила балетную школу, потому нередко мои выступления заключались в танце, где были смешаны все известные мне техники. Больше мои выступления любили взрослые, чем дети. Они могли разглядеть в моих движениях какую-то историю, многие просто восхваляли изящество. Без сальных взглядов тоже не обходилось, но на такой работе перестаешь думать о них довольно быстро.       Несколько часов пролетели незаметно, и вот гримерка заполнена актерами. Коллеги помогают наносить макияж, когда уже это не успевает делать гример. Со мной это было не так сложно, — мой образ был максимально бел и невинен. Моему и так белому лицу максимальное количество пудры придавало сияние, нежно-розовые губы, на глазах чуть розовые тени, на щеки и нос поросячьи румяна, чтобы придать ему больше детского, кукольного вида. Волосы пушили лаком, оставляя крупный локон челки на левый глаз. Белоснежная юбка с большим количеством перьев и искусственным пухом, тугой корсет, и вот на месте Жозефины Дюпре, чья жизнь оставляла желать лучшего, а уродливые шрамы напоминали о девичьей глупости, предстаёт Ангела — прекрасный лебедь, парящий высоко под куполом, походящий невинностью на ребёнка, что уже давно перестало волновать даже самых заядлых моралистов.       Выступление прошло прекрасно. Зал рукоплескал, никто не совершал критических ошибок, мои суставы не подводили меня. Сила возраста брала своё, и мне хотелось вернуться домой, да и нахождение среди людей меня порядком тревожило. Вот мы выходим на поклон. Яркий свет софита на время ослепляет меня, но я продолжаю улыбаться кому-то передо мной, чтобы не разрушать сказку. Постепенно глаза привыкают к свету, и я фокусируюсь на человеке впереди. Дорогой костюм, как и у многих прибывающих по вечерам мужчин, неторопливые хлопки руками, излучающие максимальное пренебрежение, и вот я вглядываюсь в его лицо. Минута, и сердце проваливается куда-то в желудок, пока и тот нещадно не скручивает. Передо мной стоит он. Эту ухмылку и тонкие пальцы пианиста, что так искусно избивали и душили меня, я не забуду никогда. Я продолжаю улыбаться зрителям, пока ноги не начинают подкашиваться. Мне везёт — на очередной поклон нас не приглашают, — и я со всех ног бегу в пустую гримёрную, кое как дрожащими пальцами ударяю по щеколде в попытках защелкнуть её. Перед глазами только его надменный взгляд тёмных глаз и гулкий утробный смех, застрявший в ушах. Не замечаю, как из горла, будто сжатого тисками, вырываются хриплые стоны и скулёж, а ногти раздирают нежную кожу за ушами, будто пытаясь вытравить гнетущий хохот. Дышать, дышать, дышать. Как мантру повторяю я, потому что с каждым разом вдох становится всё тяжелее, а перед глазами всё дрожит от подступившей паники. В попытках найти спасение начинаю метаться по комнате, но ноги не выдерживают, и с оглушительным грохотом я падаю обратно на пол, цепляя близ стоящий стул, что накрывает мою ногу. Боли нет, есть только животный страх, потому что в следующий момент дверь открывается, а на полу я вижу отвалившуюся щеколду. Господи, нет. — Не думал, что ты останешься всё такой же неумелой, — он хмыкает, а я дергаюсь, как от пощечины, вжимаясь в стену. Он убьёт меня, точно убьёт, — даже дверь не можешь закрыть, птенчик.       Он медленно подходит ближе, наблюдая, как меня сильнее трясёт от каждого его движения. Упивается своей властью, как делал это много раз. Кто-нибудь, спасите меня. — Ты, неблагодарная сука, — он больно хватает за шею, наклоняясь к моему лицу, — что, не понравился мой последний подарок? Или понравился настолько, что наших членов тебе стало мало, и ты решила найти побольше, а?!       И я вспоминаю. Вспоминаю, будто переживаю это опять, когда в последние месяцы с ним, перед моим побегом, он привел меня на закрытую вечеринку к какому-то его влиятельному другу. Я думала, это будет обычный званый вечер для важных особ, но кто знал, что подарком для этого банкира окажусь я. Он и его пятеро друзей хотели, чтобы я выступала перед ними, а после мы занялись сексом. Я помню тот страх и то отчаяние, ведь знала, что, сколько бы я не молила о пощаде, никто не придёт мне на помощь. Они силой брали меня, не растягивая, не заботясь о смазке. Им нравилась моя боль. Они лапали, кусали, облизывали. Называли грязной шлюхой, били меня по лицу, кидали на пол. Всё что оставалось мне — это безустанно просить их прекратить, от крика я получала новые удары, а после голос и вовсе сорвался, превращая любые звуки в слабые хрипы. А после он утешал меня и говорил, что я на самом деле хотела этого сама. Тогда я впервые не поверила ему. Тогда я потеряла надежду, ведь никто так и не пришёл на помощь. — Я делал для тебя всё, а ты взяла и сбежала от меня, птенчик, — его голос снова стал мягким, и он, как в детстве, огладил мою напудренную щеку, что сейчас была влажная от непрекращающихся слез, наличие которых я даже не заметила, — но ты можешь ещё всё исправить. Я прощу тебя, если ты сейчас просто пойдёшь домой. Даже не буду сильно ругаться, обещаю.       В ту же минуту за дверью послышались голоса приближающейся части трупы, что потеряла меня и, видимо, шла на шум. Он сразу выпрямился и мигом оказался у двери. — Ты знаешь, что делать, птенчик, я жду тебя дома.       Когда дверь за ним закрылась, я наконец-то выдохнула, всё так же смотря вперёд невидящим взглядом. Всхлип. Ещё один. Громче и громче¸ пока комната не наполнилась судорожными всхлипами и истеричными криками. Я отдалённо слышала какие-то вопросы коллег, вроде кто-то вызвал скорую. Я не знала, что делать дальше. Он знает, что я жива, знает, где я работаю и, вероятно, живу. Он убьёт меня, если я не вернусь к нему. Я очень хочу жить.