Покои августейших

      Время шло так, будто ему это было в тягость.       Рикс уже успел обойти свою комнатушку несколько раз, постоять у окна, задумчиво и обеспокоенно глядя на рассыпанные по небосводу мутные звёзды, понаблюдать за медленно ползущими по циферблату стрелками, будто его пристальный взгляд мог убедить их двигаться шустрее.       До полуночи оставалось меньше получаса, когда в дверь вдруг коротко постучали. Рикс бросился к ней и поспешно открыл — там никого не оказалось. Нахмурившись, молодой человек огляделся по сторонам и заметил на полу обрывок бумаги. Осторожно подняв его, он вчитался в неровно выведенное слово «приходи».       Всего одно слово. Рикс оглянулся ещё раз и неуверенно сделал шаг в коридор, закрывая за собой дверь.

***

      Добраться от лудуса до особняка Флавиев не составило никакого труда. Рикс, обладающий обновлённым чипом с расширенным функционалом для защиты семьи ланисты, быстро преодолел все защитные механизмы и оказался в жилом крыле.       Но вот беда: он смутно помнил, где конкретно находились комнаты его господ. Он бывал в том крыле лишь однажды и просто проходил мимо, поэтому сейчас, стоя у разветвления коридоров он понятия не имел, куда ему стоит свернуть. Поэтому, доверившись своему чутью, он несмело зашагал в выбранном направлении.       Его подстёгивал жгучий интерес. О, ему не терпелось узнать, действительно ли Паулина отослала ему то маленькое послание и, если так, то что послужило этому причиной. Они часто встречались тайком. Совершенно безобидные, тихие, но дорогие его сердцу встречи. Они всегда проходили в его комнате или в месте, указанном доминой, но на её личной территории — никогда.       Двери в тёмном каменном коридоре начали мелькать чаще, да и выглядеть стали намного богаче. Рикс дёрнул уголком губ: похоже, он всё-таки не прогадал. Замедлив шаг, он стал внимательно прислушиваться, чтобы понять, за какой из них кипит жизнь.       Приглушённый, но явно задорный звонкий смех заставил Рикса встать как вкопанного. Эти волшебные переливы, ласкающие слух, приндалежали никому иному как Паулине. Но почему она смеётся? Часто ли люди, находящиеся в трезвом уме и светлой памяти, делают это, находясь наедине с собой?       А смех всё продолжался и продолжался, и гладиатор следовал за этими звуками, словно за путеводной нитью. Он миновал поворот за поворотом, и было их так много, что молодому человеку вдруг показалось странным то, что он смог различить чей-то смех со столь далёкого расстояния. Быть может, дело было в чипе. Но Рикс совсем не хотел думать об этом, не желал даже вспоминать о выживлённом в его затылке куске металла. Этот чип был своего рода напоминанием о том, что он больше не свободный человек, имеющий возможность как угодно распоряжаться своей жизнью.       Но вот, он был почти на месте. В широком коридоре Рикс без труда нашёл ту дверь, за которой, предположительно находились покои Паулины. Юноша занёс было руку, чтобы постучать, но не решился. Вместо этого он, как шпион, коим его не так давно назначил сам Флавий Кассий, приник к двери ухом. За дверью слышался странный сумбурный шорох, лёгкое, еле слышимая музыка струнных инструментов и смех. Смех, который, как оказалось, принадлежал не только Паулине.       Рикс отстранился от двери и задумчиво выдохнул. Похоже, младшая из Флавиев была там не одна. Но кто же мог стать её посетителем в столь поздний час? Собравшись духом, гладиатор коротко постучал. Звуки за дверью не поутихли, а, даже наоборот, будто бы стали ещё громче. Он вновь постучал, на этот раз куда более настойчиво, но спустя полминуты ему никто так и не открыл.         Рикс, вздохнув, отошёл и с особой грустью осмотрел вход в покои домины. Похоже, сегодня она его больше не ждала.         Юноша, не торопясь, побрёл обратно. Погружённый в свои невесёлые мысли, он не глядя завернул на первом повороте, оказавшись в очень уж тёмном коридоре.         — Пау... на, до…ая, сдел... музы... п…мче…         — Нет. Я х… …лышать вас…         Рикс мгновенно навострил уши. Здесь, кажется, стена была намного тоньше, а оттого голоса были слышны отчётливее. Он продолжил легко ступать, скользя пальцами по каменной кладке, и вдруг что-то еле слышно скрипнуло под его невесомым нажатием. Гладиатор прищурился, стараясь разглядеть что-нибудь в кромешной темноте, разбавляемой лишь свечением дальних факелов. Сплошные ряды камней будто прерывались тонкой полосой. Рикс провёл вдоль неё пальцем и понял:         «Дверь! Потайная дверь!»         Молодой человек недолго терзался сомнениями: любопытство раздирало его, ни за что не позволяя ему отступить и вернуться к себе в абсолютном неведении. Он слегка навалился на дверь плечом, и та на удивление легко поддалась, гостеприимно приглашая Рикса войти в покои Паулины.         Он сделал шаг…         Сердце юноши застучало так громко, что глухое эхо ударов гулом и шумом отозвалось в его ушах, и вдруг упало куда-то вниз, болезненно напоровшись на острые края рёбер, да так и осталось лежать там, пульсируя и обливаясь кровью. То, что он увидел перед собой… Не поддавалось никакому объяснению.         Вся комната была затянута дымной поволокой от сотни зажжённых свечей, какие он видел когда-то у Августы: они источали сладкий и пряный, почти тошнотворный аромат. Дымка, изгибаясь, гуляла в воздухе, будто бы и не пытаясь скрыть от глаз Рикса то, что здесь происходило.         На диване, обтянутом чёрной кожей, полулежал полностью обнажённый Лабель. Он с почти безразличным интересом поглядывал на восседающую на нём Августу, чьё лёгкое платье сползло до самых ягодиц, открывая вид на матово-белую спину, по которой юрко скатывались сверкающие в сиянии свечей капельки пота, и прикрывая то, что Рикс ни при каких условиях видеть не желал. Домина, раскачиваясь, откинула голову назад, демонстрируя свою блестящую от влажности шею, и испустила стон, резанувший уши гладиатора. В кресле напротив расположилась Паулина. Необычайно странная для неё гримаса отобразилась на её милом лице: с лихорадочным блеском в глазах, оттенявшимся ярким румянцем, она с предвкушающей ухмылкой наблюдала за братом и сестрой, держа в руке наполовину опустошённый сосуд с вином.         Рикс зажмурился, скорее пытаясь сделать шаг обратно, но вот незадача: закрывая дверь, он случайно обронил напольную вазу. Осколки разлетелись по всей комнате. Рикс медленно поднял взгляд: в ответ на него смотрели три пары глаз, в которых отнюдь не пахло страхом, нет. Лишь некой… озадаченностью. Музыка стихла.         Тишина. Тишина звенящая, выжидающая. В ней отражалось лишь тяжёлое дыхание четверых.         — Я-я не, я… — с дрожью в голосе, сбиваясь, начал Рикс. — Я прошу прощения, я, должно быть, ошибся дверью. Я ухожу, простите, это не моё де…         — Паулина! — подозвал Лабель обрывая молодого человека. Он требовательно выставил руку в сторону, стряхивая с себя сестру. Младшая домина быстро подала ему шёлковый халат. Доминус неспешно накинул его на плечи, не озадачивая себя тем, чтобы запахнуться и подвязаться.         — Постой, Рикс, не торопись, — устало сказал он, падая в кресло рядом с Паулиной.         — Я никому не скажу… — протянул гладиатор, пятясь к выходу.         — Конечно, не скажешь, — кивнул Лабель, закидывая ногу на ногу. — Иначе, даже если отец дарует тебе свободу, ты всё равно всю жизнь будешь отрабатывать стоимость вазы, которая только что разлетелась по твоей вине в щепки. — Но ты же не оставишь нас без возможности… объясниться. Так ведь?         Рикс кивнул, нехотя отпуская рукоять двери и про себя думая о том, какое объяснение здесь вообще можно придумать.         — Ну что же ты стоишь там? Проходи, присаживайся.         Рикс на негнущихся ногах подошёл к влажному от пота дивану и осторожно присел на самый его край, подальше от Августы, которая, еле сдерживая смех, пыталась натянуть на плечи соскользнувшее платье.         — Вина? — предложила Паулина, протягивая Риксу бутылку.         — Нет, спасибо, я…         — Пей, — приказала Паулина. В её до этого тоненьком и нежном голоске прорезалась стальная власть. Рикс несмело сделал два маленьких глотка и отдал вино обратно. Паулина недовольно цокнула и приблизилась к молодому человеку вплотную. Крепко схватив за подбородок, она запрокинула его голову и приложила горлышко к его губам, заставляя выпить всё до последней капли.         — Спасибо, Паулина, так будет намного проще, — проговорил Лабель, откидываясь на спинку кресла. — Итак, Рикс. Что ты здесь видел?         — Н-ничего? — немного вопросительно протянул он.         — Неправильный ответ, — Лабель склонил голову набок, безучастно склонив голову. — Что. Ты. Видел?         Затягивая с ответом, Рикс почувствовал, как уши его начали нещадно гореть. Похоже, алкоголь подействовал быстрее, чем гладиатор сам того ожидал, а заодно и развязал ему язык. А, быть может, свою роль сыграли эти дурманящие свечи.         — Похоть, соитие… Разврат.         — Хм… И, как ты думаешь, можно ли этот разврат оправдать?         — При всём уваж… — сквозь зубы процедил Рикс, чувствуя внезапный наплыв негодования, охватывающий всё его тело. — У меня есть сестра. Я не способен это оправдать. Это кровосмесительство и это… отвратительно.         Лабель чуть поднял голову, беззвучно посмеиваясь.         — Но попытаться всё же стоит…         — Не думаю, — отрезал Рикс и тут же почувствовал, как под влиянием ноготка домины Августы его рот захлопнулся.         — Молчать, раб. С тобой говорит твой господин, — с угрозой прошептала она.         Риксу стало мерзко от прикосновения Августы. Он, не скрывая своего отвращения, потёр оцарапанный подбородок.         — Кстати, о рабстве. Скажи мне, Рикс, ты выбирал своё положение? — спросил Лабель тихо.         — Меня обратили в рабство насильно. Разве бывает по-другому?         — Нет, не бывает, — молвила Паулина, возвращаясь в кресло. — Мы тоже не выбирали. Мы — заложники положения.         — Быть заложником дворца, мне кажется, уж куда лучше, чем…         — Это только на первый взгляд, — прервал его Лабель, делая глоток вина из кубка. — Когда ты с младенчества заперт в этих стенах всё совсем иначе.         — И поэтому Вы стали искать утешения в родной крови? — презрительно выплюнул Рикс, оглядывая Флавиев будто бы в первый раз. Они точно не были теми, кем Рикс считал их до того, как вошёл в эту проклятую дверь.         — А почему нет? — задал встречный вопрос доминус. — Мои сёстры — единственные, кто способен понять то, что отягощает мою душу. А я — единственный, кто способен понять их. Нас это устраивает. Рикс, поведай нам, что ты знаешь об Августе?         Гладиатор задумался лишь на мгновение. Он глянул на домину, о которой шла речь. На её лицо легла мрачная тень. В её чертах теперь уже не было всего того, к чему он так привык: гордости и насмешки над всем, выше чего она себя считает.         — Домина Августа… властная. Строптивая. Беззаботная и легкомысленная. Она будто играет тут всеми в своё удовольствие.         — Значит, она хорошо исполняет свою роль. А что ты скажешь о Паулине?         Рикс украдкой глянул на девушку.         — Домина Паулина кроткая и понимающая. Она тонко чувствует и не выносит жестокости. Я думал, что она — самый безгрешный человек в этом месте… до этого дня. Я ошибался, — Паулина усмехнулась.         Лабель, чуть улыбнувшись, кивнул и задумчиво осмотрел свою сестру.         — Она также создала для себя великолепную маску, — сказал он и через небольшую паузу добавил:         — А что насчёт меня, Рикс? Какой, по твоему мнению, я?         На этот раз молодой человек не спешил с ответом. Он внимательно разглядывал Лабеля. На то, как тяжело вздымается его неприкрытая грудь, на то, как он чуть постукивает пальцами по подлокотнику, в ожидании. Всё, что обычно замечал в нём Рикс — его безусловная красота, заставляющая робеть каждого, кто посмеет коснуться её взором.         — Вы благородный. Выдержанный, спокойный и стойкий. Для всех Вы кажетесь достойным продолжателем рода и наследником Кассия Флавия. К чему этот допрос?         — Ох, Рикс. Как многое скрывается от понимания обычного раба-гладиатора. Это, конечно, нам на руку. Но позволь, раз уж сложилась такая ситуация, открыть тебе глаза на правду и рассказать, кто мы такие на самом деле. Вот Августа, — Лабель чуть кивнул в сторону сестры. Кажется такой… как ты там сказал? Властной и чёрствой? На деле же она — самая раненая душа из нас. Знаешь, лет десять назад она была совсем не такой…         Рикс одарил Августу взглядом. Она смотрела в ответ крайне недоверчиво, крепко сжав челюсть. Будто бы знала, что сейчас скажет её брат, и от этого ей становилось не по себе. Доминус, тем временем, продолжал:         — Августа была влюблена. В такого же, как ты, раба. Да… Ей было шестнадцать и она была безумно, без памяти влюблена. Всё ходила и щебетала о своём Прокуле. Казалось, что весь её мир крутился вокруг него, и так оно и было на самом деле. Она сбегала с уроков, чтобы посмотреть на то, как он тренируется. Просила меня прикрыть её перед отцом, пока она гуляет с ним по тайным далёким пещерам. А он был очарован ей. Писал ей корявые стихи, от которых она приходила в восторг, заучивала их и декларировала нам денно и нощно, пока голова не заболит. Он тренировался ради неё. Обещал, что станет великим гладиатором однажды, прославит своё имя и станет достойным её. У него были для этого все данные, признаться. Всё могло закончится хорошо, да только отец узнал. Начались скандалы. Весь особняк сотрясался от их криков. Конечно, он был против, а она стояла на своём. Впервые в жизни начала проявлять неповиновение. Говорила, что сбежит из дома и выйдет за него. Кассий не вытерпел и отправил его на турнир. Прокул хоть и был выдающимся войном, но совсем юнцом. А его поставили в пару с легендой среди гладиаторов. Бой был не на жизнь, а на смерть. Думаю, ты догадываешься, кто одержал победу тогда. Августа сломалась. Не выходила месяц из комнаты и почти не ела. Пускала только меня и то редко. А вышла, когда узнала, что…         — Я узнала, что беременна, — сквозь силу сказала Августа, прерывая брата. Её глаза блестели, а подбородок дрожал. Она и впрямь напоминала сейчас маленькую девочку, не отошедшую от горя, которое ей пришлось перенести. — Мы с Лабелем скрывали моё положение, как могли. А когда срок уже подходил, я упала в обморок прямо за обедом. Всё вскрылось. Отец был вне себя от ярости. Потом будто бы смирился, но через неделю подмешал мне что-то в чай, чтобы избавиться от… от «грязного бастарда», как он сказал, — глаза Августы сверкнули гневом. — Но ребёнок родился живым. Я даже не увидела его. Не знаю, сын у меня или дочь. Его сразу унесли, даже не дали посмотреть. Не знаю ничего… Ничего не знаю о нём. Мой… наш с Прокулом ребёнок может быть мёртв, а может, воспитывается где-то в тайне. Другими, чужими людьми. Я… не знаю, что хуже, — Августа нервно вскочила и отвернулась от взглядов. Её плечи тряслись. Рикс, притихнув, смотрел на её беззвучно содрогающуюся спину, чувствуя, как жалость болезненно колет сердце.         — Августе становилось всё хуже, — продолжил Лабель. — Свои боль и печаль она начала вымещать в беспорядочных связях с теми, кого отец так презирал. Твердила, что так пытается ему отмстить, ведь слухи о её распущенности и блуде разнеслись далеко за пределы города. Но на самом деле она пыталась забыться. Заново обрести любовь, которую потеряла. Через пару лет ей стало всё равно. Всё равно на то, что она делает, всё равно, что о ней говорят. Она спрятала всю себя за напускным своенравием. Потому что так легче. Это безусловно легче, чем посмотреть своей скорби в лицо, попытаться собрать себя воедино и начать жить как прежде. Мы все стали близки. Мы единственные кто знает и помнит её настоящую. То, что ты видел здесь… Не похоть, разврат и кровосмешение. Это безысходность. Протест. Насмешка над отцом. Пусть он и не знает. Мы не вожделеем друг друга, не жаждем друг друга как любовники или возлюбленные. Для меня они — сёстры. Я для них — брат. Мы трое — семья. Пусть и такая… неправильная. Мы уже не существуем друг без друга.         Рикс молчал. Он совершенно не знал, что сказать. Кажется, в этой ситуации не было верных, подходящих и уместных слов. Он всё ещё недоумевал, зачем им было переходить черту братско-сестринских отношений, но смело судить уже не решался.         Лабель считывал все чувства Рикса с его лица. Кивнув каким-то своим мыслям, он понял, что может продолжать:         — Паулина. Наша чуткая, добрая, тихая Паулина, так? Так вот, Рикс, что, если я скажу тебе, что Паулина самая властная из нас? Да, она росла в нашей тени. Кроткая и домашняя в сравнении с Августой. Незаинтересованная в престоле и ни на что не претендующая в сравнении со мной. Она и не могла претендовать: рождённая последней из троих, да ещё и при живом брате… Всё, на что она годится по мнению отца, — очень удачно выйти замуж и подарить Флавиям запасных наследников. Но с детства она росла не такой. Только научилась ходить, сразу же начала пытаться нами командовать. Паулина — прирождённый лидер. С ней бы Рим вернул себе былое величие. Она приходит к тебе по ночам и читает стихи? Так знай, Рикс, что потом она возвращается в свою комнату и продолжает изучать дипломатию, фортификацию и искусство войны. Она взрослела с осознанием того, что ей никогда не встать у руля империи. В детстве она просила отца взять её на парады или в переговорную. А он отправлял её вышивать и играть в куклы с наставницами. Она злилась, очень сильно злилась. Пару раз пыталась отравить меня с отцом на эмоциях, чтобы убрать всё мешающее ей на пути к власти. У Паулины есть непоколебимый стержень и характер полководца. Вот только отец не позволит ей им стать. Понимая это, она ведёт двойную жизнь. Днём — послушная дочь, любимица семьи. Ночью — женщина, мечтающая о престоле и воображающая себе великие битвы.         — Подождите, доминус… — с неким осознанием произнёс Рикс. — То есть покушение на Вас три месяца назад — это дело рук Паулины?         — Совершенно верно, Рикс, — ответила за брата домина, азартно стрельнув в гладиатора глазами. Она сидела с гордой осанкой, напоминавшей настоящую военную выправку. В её гордом апломбе и вправду читались немалые амбиции и желание показать всем вокруг, чего она достойна. Молодой человек невольно поразился тому, как такая фонтанирующая опасностью и решимостью энергия пряталась под видом скромной Паулины, которую он знал.         — Но ведь получается, что казнили невиновного?         — Да, — легко подтвердила Паулина. — Ты же не думаешь, что я буду подставляться так глупо?         — Ваш отец знает?..         — Даже не догадывается.  Рикс сглотнул ком, вставший в горле и поискал глазами Августу. Та уже вернулась на прежнее место и восседала с таким видом, будто пару минут назад не надломилась снова.         — Ну а Вы, доминус Лабель? Что не так с Вами?         — А я… Я никогда не хотел быть наследником, — с тяжёлым вздохом начал сын Кассия. — Я бы с радостью уступил своё место Паулине. Я всегда любил рисовать. Ваять скульптуры. У меня талант от рождения. Но отец так скоро пресёк этот мой интерес, что я уже много лет не брался за кисть, и, наверное, совсем разучился творить. А за все свои годы я так и не нашёл другого занятия, кроме искусства, попросту из-за нехватки времени и сил. Теория, практика, теория, практика… День за днём. Год за годом. Я потерялся за статусом наследника и приемника Кассия Флавия, не только для других, но и для себя. У меня нет увлечений и желаний. Я не знаю, кто я. А потому меня просто не существует. Я — давно опустевший сосуд. Единственное, что плещется во мне — это любовь к сёстрам. Всё остальное — совершенно безразлично и не имеет смысла, и, буду честен, иногда я мечтаю о том, чтобы одно из покушений Паулины всё же удалось. Мы все уже давно потерялись. Кто я, если не творец? Кто Августа, если не мать, женщина, созданная, чтобы любить и быть любимой? Кто Паулина, если не воин и главнокомандующий? Для всего мира мы — лишь наши маски. И единственное, что хоть ненадолго снимает с наших плеч чувство долга и безысходности, — это мы сами. Когда мы вместе, появляется смысл. Вот такие у нас покои. А теперь, встань, Рикс.         Юноша повиновался.         Лабель подошёл к нему. Положил руку на плечо и тихо проговорил:         — У тебя теперь лишь два варианта: уйти сейчас и больше не проснуться или… остаться здесь, с нами.         — Что это значит? — напрягся гладиатор.         — Раздели наш покой, Рикс.         — В значении…         — Забудься с нами. Растворись с нами. Увидь нас дальше и глубже, чем видят все остальные.         Рикс завёл взгляд за плечо Лабеля. Августа, легко сбросившая с себя платье, приближалась к ним с лёгкой ухмылкой на лице.         — Я… я… — поперхнувшись, пробормотал Рикс. — У меня ведь чип…         Старшая домина невзначай стала разбираться со шнуровкой на штанах гладиатора, а Паулина прошептала ему на ухо:         — Он тебе не помеха, Рикс. Касаться будем мы.