Встретим смерть вслепую.

Штат Джорджия. Они неслись по автомагистрали I-75 в Мейконе, за рулём сидела женщина с безразлично-серыми глазами, возможно, если бы кто-то кто знал Мэри раньше и увидел бы её сейчас вновь, то скорее всего подумал бы, что она либо сидит на каких-то сильных психотропных препаратах, либо уже давно мертва. Крис давно привык к своей новой попутчице. ЕМУ пришлось с ней свыкнуться. Натаниэль не узнавал в ней свою мать — Мэри. Он давно перестал узнавать её, впрочем, как и себя самого. На данный момент Крис — это его уже восемнадцатая личность по счёту, а может уже и двадцатая или девятнадцатая, считать их не было смысла. Каждый раз новое имя, новая история, новая личность, и так по замкнутому кругу. Из раздумий мальчишку резко выхватила Ванесса своей до жути крепкой хваткой. — Сколько раз мне тебе повторять, ЛИБО ты спишь, ЛИБО ты следишь за дорогой, — прошипела сквозь зубы женщина на вид лет сорока пяти, не отрывая свой взгляд от дороги, — Будь хорошим мальчиком и поищи расположение всех мотелей в этом чёртовом городишке! Крис открыл бардачок их старенькой машины. Там, по обыкновению, валялись два одноразовых телефона, карта, водительское удостоверение и документы по мелочи. Достав нужную вещь, Крис сухо произнес: — Через шесть километров ближайший. Ванесса лишь наградила сына коротким взглядом и после продолжила следить за дорогой и километражем. Натаниэль в бегах уже пять лет. Мэри убежала вместе с ним на руках, когда тому только стукнуло десять. Перед побегом сын мясника помнил лишь окровавленное месиво в кабинете Мориямы. Он до сих пор не мог выкинуть из своего сознания ту картинку, которая всё ещё будоражила воспоминания маленького мальчишки. Но его пугал не труп, нет, не он. Натаниэль был в крови с самого раннего детства — ему не привыкать. Он помнил гримасу ужаса застывшею на лице у другого маленького мальчика — Кевина Дэя. Его светлая, ярко-зелёная радужка глаз была перекрыта чёрным, расширившимся от поглотившего его страха, зрачком. — Крис! — голос матери вновь вывел его из раздумий. Он повернул свою голову влево, там, где сидела мать. Оказывается, машина уже была припаркована, мать собиралась снять на ночь номер. Ах, точно, на часах уже восемь вечера. Он потерял счёт времени уже совсем давно, когда ему было, наверное, около двенадцати, сейчас Натаниэлю пятнадцать. *** Когда хочется плакать от боли, истошно кричать то лучшим решением многие люди могут назвать сон — ведь он, самое лучшее решение проблем. Организм, исчерпав все ресурсы, предусмотрительно отключает сознание, милостиво даровав возможность человеку забыться в небытие. Но для Натаниэля сон — поистине ужасное и отвратительное место. В нём отец и его приспешники имели огромную власть над обстоятельствами, чего нельзя было сказать о маленьком мальчишке с немного кудрявой, огненной макушкой. Во сне он не мог кричать, он мог лишь чувствовать фантомную боль расползавшуюся по всему его телу — вспоминания, которые он никогда уже не забудет, их нельзя отложить в дальний ящик сознания, они всегда будут вырываться наружу и догонять Натаниэля. Снова и снова, снова и снова, пока тот не сойдёт с ума. Никто уже не поможет ему. Никто никогда не помогал ему. Никто. Оставалась лишь боль. Нати каждый раз умолял его остановиться, умолял не трогать его, пощадить, но отец не испытывал к своему маленькому чаду ни капли привязанности. И каждую ночь Натаниэль засыпал с засохшими слезами на глазах и в немой мольбе о том, чтобы когда-нибудь это всё прекратилось. Он был, есть и остаётся маленьким человечком среди этих огромных и ужасающих людей. *** Ночь. Крис чувствует своей спиной теплоту тела Ванессы. Под подушкой — пистолет, лежать на нём, конечно, неудобно, но это всё же необходимость в сложившейся ситуации. Засыпать всегда было так сложно? Возможно. Натаниэль потерял счёт времени, пока пытался заставить своё организм отключиться и отдохнуть. Всё же он провалился в сон. Вдох. Детская. Приближающиеся тяжёлые шаги. Лола. Отец. Выдох. — Ну приветик, младшенький, сегодня у тёти Лолы не было времени, чтобы навестить тебя, это же ничего не значит, верно? — ухмыльнувшись, девушка подошла ближе к ребёнку, того окутал панический страх, он не мог ни сдвинуться, ни прокричать о помощи. Хотя, возможно, в этом даже не было смысла. Никто бы не помог ему. Он в своей персональной камере пыток, называемой жизнью. Лолу забавляла такая реакция, но что странно, она всё продолжала стоять в проходе. Грузные шаги всё не прекращались. Это страшно, до жути страшно. Кто-то сзади берёт мальчишку за волосы, как будто тот в свою очередь был какой-то тряпичной куклой. Отец вернулся. Его тащат. Лестница. Ещё одна. И вот он в сыром, омерзительном подвале, откуда днём по обыкновению доносятся приглушённые крики людей. — Па… — не успевает договорить Нати, как мужчина крепкого телосложения отбрасывает его в стену. Мальчишка, не успев откашляться, вновь был поставлен на ноги. До жути страшный, ледяной взгляд отца всегда пробирал малютку до дрожи в коленях. Он действительно боялся его. — Лола. — приказ, не требующий продолжения. Спустя мгновенье девушка уже оказывается по правую руку от Натана и, быстро перехватив тряпичную куклу в свои руки, она ухмыльнулась. — Готов поиграть? — сказав эту до ужаса пугающую фразу, она приступила к тому, что любила больше всего. Позади них раздался протяжный скрип — кажется, отец сел на табурет. Натаниэль готов покляться, что чувствовал затылком этот прожигающе-ледяной взор мясника. Лола резким движением притянула ребенка ближе к себе и, заламив ему руки, она повалила мальчика на холодный, бетонный пол. Дышать от страха стало труднее. Он почувствовал ледяной лезвие, скользившее по его спине. Дрожь. Резкое движение рук. Порез. Раз. Снова два. Три. Дальше считать он их не стал. Лола ещё некоторое время рассматривала свою хорошо проделанную работу, а после толкнув Нати в другую сторону, она отошла к столу. Нет. Только не паяльник. — Лола, прошу, пожалуйста, не надо, — до ужаса тихим голосом взмолился мальчик, в уголках глаз уже начали скапливаться слезы. Девушка, как будто не услышав мольбы, взяла в свои тонкие руки паяльник. Хочется кричать. Но он не может. Сон заключил его в свои цепи — ни шелохнуться, ни закричать. А ведь так хочется убежать, туда, где никого не будет, где никто не сможет причинить ему снова эту боль. Где никто бы не смог заставить его вопить, плакать, содрогаться от боли. — Я что, прошу слишком много? — молиться про себя маленький мальчик, — За что мне это, чем я это заслужил? О Боже, дай мне просто умереть. Почему я. Почему я. Почему я. Почему я?.. Он проснулся. Пора ехать дальше.