Мираж моих воспоминаний

Всё поглотила тень, и тоненькая струйка луны из окна словно показывала ему, вошедшему так неосторожно, к кому он вошёл. Хотя, он и сам прекрасно это знал. Луна плавила перед ним смутный образ поднявшейся с дивана женщины с утончённой шляпой со свисающими полями, элегантно подчёркивающими всё ещё шикарную фигуру. С возрастом она не теряла изгибов, но всё же годы брали своё. Ему казалось, что силуэт его матери трепетал перед ним, как пламя свечи, или ему уже от усталости начало всякое мерещиться. Возможно, ему мерещилась и эта дама, которая, не разворачиваясь, молчала, будто ожидая, что он будет говорить. Но и он молчал. Дыхание чуть сбилось, и он был сосредоточен на том, чтобы она не услышала того, как он бегал и искал её. Не уличила по шумному сглатыванию. Сердце дребезжало, как полутреснутый бокал, и что-то ещё глубже — боялось. Боялось увидеть это лицо. Тело. Или руки…? Он был уверен, что его ждёт гроза. Но с громом или без? Со штормом или цунами? Руки начали дрожать под стать стуку в груди, и Мидория завёл их за спину. — Что-то произошло у вас с отцом? Вновь? И поэтому ты приехала сюда с мистером Тошинори? Чтобы поиграть на его нервах? — он напряг глаза, чтобы отчётливее видеть дёрнувшийся силуэт матери, освещённый луной. Иногда ему кажется, что он — какой-то демон-вампир, живущий только ночью. И ничего кроме вечно спящего города — не видящий. — Я похожа на ту, которая будет доказывать равнодушному мужу, что у него есть ко мне чувства? Помнишь же, что он держится за этот брак, как за последнюю соломинку в своей ничтожной жизни. — женщина закатила глаза, откладывая шокированную «сладость» на потом, — А вот с Тошинори ты угадал. Умный мальчик. — похвалила омега, а Изуку поджал губы на такую похвалу, отводя взгляд. «Хороший мальчик.» — словно было подумано о собаке. Верном псе, прирученном есть с руки. — Тогда зачем ты приехала на такую встречу одна? Почему мне не набрала? — не было желания смотреть на расхаживающую фигуру, и он метнулся взором в лунный отблеск на стене, находя его более интересным. — Ты занятой. И уставший. — таким рассуждением брюнет даже удивился, — Честно, видеть твоё полусонное лицо — не лучшее наслаждение. Да и компания Тошинори мне более интересна, ты же понимаешь. — а, нет, всё как обычно. Стоило сказать, что их внезапные «очень крепкие» дружеские отношения с одной из Главенствующий семей — слегка, да очень даже не слегка, волновали его. Его мама может дружить, но не с такими мужчинами. Не с богатенькими, властными и покладистыми альфами. Пока это просто общение — Дьявол с ним, но едва это будет переходить грань, он лично вызовет «на ковёр» Тошинори Яги. Дружба дружбой, но больший статус отношений — опасен. Они не простые смертные, коим всё будет спущено с рук. — С каких пор? — Недавних, Изуку, недавних. Не переживай, ты мало пропустил. — успокаивала лилейным голоском мадам, подходя к окну ближе и пальцами задевая лежащий на подоконнике цветок, схожий с розой, от которого тут же был оторван лепесток, — Но я всё понимаю, компания отца легла на твои плечи. Куда уж мне с ею конкурировать. — выдох получился тяжёлый, и Мидория выдохнул ему под стать, кривясь на объект своей любви и ненависти одновременно. По цветку можно было сказать, что когда-то он был в букете. Только вот, где тогда остальные цветы? И чей был этот букет…? «Хорошо, что на такие встречи я, от греха подальше, пью антигистаминные.» — недовольно покосившись на этот «театральный» жест — он сдержался, чтобы не закатить глаза. — Мам. Я тебя прошу. Ты знаешь, что у меня нет времени. — омега хотел подойти ближе к спинке дивана, но осёкся, боясь, что родительнице это может не понравиться, ведь, кажется, она сейчас в скверном настроении, — Я ведь стараюсь компенсировать это деньгами. Я сам бы хотел проводить с тобой больше време- — Не начинай эту шарманку про «бедного и несчастного». Я не буду тебя жалеть. — перебил и отрезал мамин голос, — Ты делаешь то, что должен, как и я делаю то, что должна. У каждого своя роль, или ты забыл мои слова? — ответом послужило тихое смирение, и женщина хмыкнула, покачивая бёдрами и вновь садясь на диван, скрыв лицо за сеткой шляпы и тенью иной стороны луны. Изуку сделал вывод, что он был прав в том, чтобы оставаться на своём месте. «У меня ощущение, что я играю в спектакле.» — устало утвердил он, неловко стоя почти в самом углу комнаты и видя, как женские плечи опустились с выдохом. Уставшим, разочарованным выдохом. Они оба были пленниками. И она права в том, что не ему здесь меряться цепями. Да и жаловаться ей он никогда не смел. Тем более после того, как бросил её одну в доме с тираном и изменщиком — сбегая под протекающую бедную крышу дома Хитоши. Если посмотреть на него со стороны, то, наверное, и не найти изъянов в такой жизни. А в его коже прожить всё равно может только он. — Лишь прожив в шкуре другого, можно понять его жизнь. — одними губами, почти беззвучно прошептал он и услышал раздражённое и резкое «что?», сразу же отвечая, что он ничего не говорил. Инко же хмыкнула, продолжая задумчиво сидеть, попутно снимая головной убор и кладя его на свои же колени — прямо на плотную ткань фиолетового платья. Оно было так некстати к тому букету, который ей подарил Тошинори, что она выбросила тот в ближайшую урну, дабы не пачкать себя несуразным цветом упаковочной бумаги в руках. Оставила лишь одну розу. Не для того, чтобы полюбоваться повёрнутыми лепестками, а лишь для пущей драматичности момента фундаментальной сцены. И вот он настал, пора включить актрису, и её голос, словно по велению дирижёра, сдавленно задрожал, чуть задыхаясь, словно она сдерживала слёзы: — …Знаешь, Изуку. Я ведь люблю тебя. А ты меня любишь? — она знала ответ даже без его слов. Но как же лестно каждый раз слушать, когда такой влиятельный человек говорит и клянётся тебе в верности и любви. И более никому. Даже если это просто сын. Сын намного надёжнее мужа, как оказалось. По крайней мере, такой сын. — Конечно, люблю. Ты самый родной для меня человек. — задушевно признались ей, и средь выпаленных, режущих солью слёз промелькнула ухмылка. — Да…? — взмолилась она, безутешно всхлипывая, попутно наполняя всю комнату горечью полевой травы. Далеко это уже были не цветы. — Мам, что случилось? — всё же спросил Изуку, всё это время так и не сумев отвлечься и успокоиться из-за материнских феромонов, которые излучали флёр непонятной ему нервозности. Какого чёрта здесь происходит? Почему у него стойкое ощущение, что он из-за работы пропустил что-то очень важное, о чём сейчас знают все, кроме него? Не мудрено, конечно, ведь он часто подвергается таким выпадам из реальности, но сейчас это — его мать. Его мама. А он не знает даже, что произошло. И ему не говорят, зачем-то оттягивая этот момент тревоги. Почему ему не могут попросту сказать обо всём прямо? Зачем всё усложнять? Зачем его мама так всё усложняет, если это действительно что-то настолько серьёзное? — Подойди ко мне. Увидь это сам. — позволила Инко, зазывающе подняв ладонь вверх и махнув пальцами. Как по указке плечи задрожали и выступили слёзы. Она специально не скрыла косметикой тот ужасный след, оставленный мужской рукой. «Ты поплатишься, Хизаши. За всё, чего меня лишил. За всё, что сделал со мной.» — внутри неё ликовала сущность, слушая, как с каждым неровным шагом, отвратительно тихим и учтивым, приближался её ребёнок, — «Твой собственный долгожданный сын будет ненавидеть тебя до твоей смерти. И ты будешь бессилен перед его гневом. Как когда-то я была бессильна пред твоим.» — ей никогда не нравилась выстроенная по струнке походка «призрака», но Хизаши никогда не нравился стук шагов. — Что увиде- — начал Изуку, завернув за угол дивана, и замолк, шокировано уставившись на лицо, — О, мой Дьявол. Кто это сделал…? — это что синяк…? — Нет. Это был отец?! — громогласно крикнул он, на секунду теряя выращенную ледяную маску. Мидория осёкся, смотря на выход и вспоминая, что за ним всё ещё стоит блондин. Вряд ли кто-либо ещё, что не могло не радовать, но он бы не хотел, чтобы даже Бакуго был в курсе настолько неприглядных ужасов его семьи. Стоило ли надеяться, что альфа мог не услышать или просто в будущем сделать вид, что он ничего не услышал? Вряд ли. «Но разве он не обещал мне не бить её…?» — сознание стало ватным. Оно будто отключилось, словно его резко погрузили под воду. Разве мужчины не должны держать своё обещание? Своё слово? Сколько мужчин перед ним пользовались собственными словами как туалетной бумагой, комкая и выбрасывая, когда вздумается. Но из-за этого они и подписали договор. Да, по-детски наивен. На нём даже не было печати. Но ему же пообещали… Пообещали не трогать маму. Клялись Богом, что не нарушат клятву. Поэтому он не использует божественное имя в своих словах. И что теперь? Ха, что теперь ему делать? Как смотреть в глаза, словно в свои собственные, и видеть, как цветёт на щеке след красной руки, где-то уже даже посиневший от силы вложенного удара. «Это насколько сильно нужно было её ударить…?» Мидория стиснул зубы так, что на лице впервые за время его освобождения отобразилась злость. Нет. То была не злость. Это чувство, растущее в нём, было сильнее. Оно было таким, словно в душевном пепелище разгоралось пламя, окутывая его зловещими клубами дыма. Придя неожиданно, как буря, срывающаяся с небес, эта струящаяся лава палила его многолетние ледяные замки, в которых ему было в разы приятнее жить. Всё ещё холодно, но холод был уже привычным. А теперь его нагло посмели расплавить. Позариться на его многолетний труд. Как только посмело это ничтожество, что звалось его отцом, просто помыслить о том, что он имеет право ударить его мать? Как бы теперь поучительно ударить его, да побольнее…? И может ли он это сделать, когда они здесь? У всех на виду, как открытая книга? И нужно ли действительно именно бить? — Да, твой родной отец. Размашисто влепил мне пощёчину ни за что. — женщина встала с дивана, театрально бросив шляпу на пол и подошла к сыну. — Почему ты приехала в таком состоянии сюда? — его рука была положена на алый след, и он почти одёрнул руку, — Тебе нужно в больницу сейчас же. — язык запутывался, а глаза медленно намокали. Но он не заплачет перед ней. Это она должна плакать. Ей сделали больно, а не ему. Он потерпит. Но как ему хочется сейчас проснуться, чтобы ему сказали, что всё это — страшный сон. Кошмар, где ему не повезло очутиться. Приласкали и сказали, что такого ужаса больше не будет, обняли бы и поцеловали в лоб. А после бы угостили его чем-то сладким, тёплым молоком с мёдом. Как делала бабушка. Как же ему хочется мёда. Прямо сейчас. — Ver con cristalde aumento. «Не делай из мухи слона». — глаза блеснули недовольно, словно он подумал не в том направлении, — Или ты хочешь, чтобы весь город узнал, что твой отец конченый тиран? — ох, быть честным, он бы хотел. Хотел посмотреть, как ещё при жизни этот урод будет извиваться и пожинать плоды собственного собачьего бешенства. То в гоне, то в свирепости. Он вполне заслуживает того, чтобы до конца своих дней разгребать то дерьмо, которое создал и в которое втянул всех остальных. От этих мыслей ухмылка заиграла зловещими красками сама по себе. Но что насчёт Тошинори Яги? Этот человек не мог не увидеть такой огромный след на лице своей спутницы, даже прикрытый шляпкой. Та попросту не смогла бы скрыть такой явственный синяк. Это переросло уже всякие границы. И если мистер Тошинори имеет какие-то нежные чувства к его матери, упаси Дьявол, то договориться о его молчании будет сложно. Мидория даже не мог с уверенностью сказать, что у него бы получилось это сделать. Он не так хорошо знает этого мужчину, он даже толком не работал с ним. Всё, чего он хотел — это их тесной дружбы с мамой, чтобы устойчивее стоять на ногах. А теперь что? Ему скажут, что он даже родную мать не в силах уберечь? Бесполезный. — …Мистер Тошинори тоже это видел? — если Глава семьи Тошинори прознал об их ситуации, то это очень плохо. Не пройдёт и недели, как весь Токио будет судачить об этом. У него разболелась голова. И Инко знала это и видела, как побледнело юное лицо вместе со стеклянными, глубоко печальными и разбитыми вдребезги глазами. Они смотрели пусто. Мимо неё, и словно отражали в себе сладостный ад невысказанного страдания. Хоть что-то кроме напускного куска льда. Конечно, её дражайшему сыночку будет больно смотреть на её лицо. Она знает это. И поэтому даже не поленилась смыть тональный крем перед тем, как посвятить потерянного пёсика в детали, где она ждёт конкретно его. Она прекрасно знала. Она желала, чтобы именно он чувствовал себя виноватым. Потому что он виноват в таковой её жизни. Он её привязал к такой жизни. Чёртов якорь. — Не скрою, что у меня была мысль подключить его, дабы всыпать твоему папаше по первое число, однако я сдержалась. Это расстроило бы моего трудолюбивого сыночка. — выдохнула она, продолжая нежиться о ладонь, неприятную из-за белой ткани, — Но из-за моей любви к тебе — этот урод остался безнаказанным. — невидимое лезвие ножа приставили к горлу, а он наклонился к нему поближе, — Нехорошо выходит. Конечно, он знал, к чему она клонит. Конечно знал. Знал даже тогда, когда материнская рука стала доверчиво поглаживать его щёку. Как же редко она это делает. Но всегда вовремя. Будто зная, что именно сейчас щенку нужно бросить пряник, а не избить его кнутом. — Я понимаю твои чувства, мам. Я просто… — омега звучал потерянно, и Инко, ухмыльнувшись, лишь на половину секунды — обрадовалась этому. «Я думал, они не общаются и волноваться не стоит. Я думал, что больше проблем не будет…» — сглотнул он, хмурясь и не находя в себе силы смотреть в едкие глаза, которые по-змеиному выжидали его внимания. — Ты в шоке, я вижу. — женщина понимающе выдохнула, — Я просто хотела поужинать с ним, а расплатилась этим. Хори-сан уже, небось, ищет меня по всему зданию. Но я этого старого дружка Хизаши видеть не хочу. Опять останусь крайней. — жалостливо лепеча эти речи, она исподлобья смотрела за реакцией, хватая каждую новую обеспокоенную тень на бледном личике, селившуюся там от её слов, — Эх, только ты меня и понимаешь, мой Изуку. — она начала обнимать его, утыкаясь подбородком в плечо, скрывая лицо, — Как же хорошо, что у меня есть замечательный сын, на которого я могу положиться. Будет нужно — она расплачется. Будет необходимо — начнёт рвать на себе волосы, пока этот щенок не начнёт умолять её прекратить. Опрокинет этот диван, обессилено упадёт на пол и станет безутешно кричать. Но, похоже… этого стыда терпеть не придётся, ведь её умный сыночек уже принял решение в своей красивой головке и, наверняка, правильное. Хорошо, что ему досталась не только её красота. И второй чертой он пользуется намного умелее первой. — Мам, тебе лучше уехать. — мадам услышала монотонный голос, не терпящий возражений, и кивнула ему. — Конечно, я уеду. — И пока не сойдёт синяк — не показываться на улице. — омега обняла его крепче, ногтями впиваясь в спину. — Как твоей душе угодно, мой мальчик. — Никому не говори об этом. — Мидория обнял женщину, нежно приобнимая за плечи и чуть морщась на тупую боль от ответных объятий. — Ты же защитишь свою мамочку? — вздрогнув, Изуку с лёгкой паузой выдохнул, прикрывая глаза. Когда всё пошло не так? Неужели такой ужасной ошибкой было его решение бросить маму на пять лет здесь одну? Но ведь раньше, в период его заключения, отец всё-таки не поднимал на неё руку, так ведь? Иначе ему бы уже пожаловались и рассказали бы всё во всех ярких красках. Так о чём таком зашла речь, что мужчина, пообещавший ему и пальцем больше её не тронуть — вдруг вновь слетел с предохранителя в таком праведном гневе? Не кажется ли это странным? Не странно ли именно сейчас, на пороге великих перемен — вот так предавать его? «Но насилие никак нельзя оправдать.» — подумалось ему и им же насмешливо ответилось, — «Правда, что ли?». Он порой убеждал себя теми высокими истинами, которые заучивал когда-то в детстве. И которые давно уже перестали работать в его системе координат. Ох, и много их там было. У него откуда-то всегда было желание максимально ограничить себя от всех «греховных» проявлений человечности. Может быть, чтобы всем угодить? Умение угождать не рождается и не передаётся с молоком матери, оно выучивается как пример у тех, кто говорит, что «угождать — дело подлиз». Только подлизы могут обучить такому мастерству. Он познал всю красноречивость насилия и его власть над острым языком. Кулаками доходит быстрее, безусловно. И крайне быстро в своей голове он может оправдать кого-то за удар или крик. Усталость, обида, боль, разочарование… что угодно. Он может оправдать всех. Кроме, наверное, себя. — Разумеется. Я ведь люблю тебя. — глаза померкли, и Изуку, на что-то надеясь, поднял глаза, — …А ты? — Ступай. Мне лучше уехать, как ты и сказал. — лишь ответили ему, в секунду отрываясь от объятий, словно тепло в руках было его миражом. Личным, от того и самым болезненным. Он завёл руки за спину, держа одной ладонью свой же дрожащий кулак и меланхолично улыбнулся, кланяясь. — …Тогда я уйду первым. Удачной дороги, мам. На это ему уже ничего не ответили. Мадам медленно подняла ранее брошенную шляпу с пола, показательно отряхнув ту от пыли, и уселась на диван, отворачиваясь от него, и вновь, почему-то вновь смотря на луну. Бесцельно глядя на светило, до странности заинтересованно, женщина даже не попрощалась с ним, просто ожидая, пока он сам покинет комнату. Она не обратила внимания на место, что уже пустовало. Не было никого, стоящего в стороне, в тени лунного света. Ждущего рассвет в холодной комнате так, словно кроме него здесь никого больше и не было. Комната опустела, теперь в ней восседала лишь мадам, скрестив ноги и тихо шепча пустоте: — Луна сегодня красива, не так ли, Хизаши? — какой-то душной иронией были пронизаны эти слова, а лепестки, оставшиеся в бутоне, постепенно соскальзывали, витиевато оседая на пол. Но тишина не умела отвечать. А тот, кто умел — уже слился с ней. Стал её частью в глазах самой женщины. Пустое место. С ней он всегда был лишь пустым местом.

***

Бакуго выразительно посмотрел на пришедшего в их однобокую компанию и, скрестив руки на груди, оценивающе осмотрел. Ничего нового он не нашёл, кроме как, возможно, настороженного взгляда и нахмуренных бровей, которыми телохранитель стрелял в него в упор. Кажется, он всё-таки поспешил с выводами, когда говорил, что этот чувак — ненадёжный имбицил. Ну не такими словами, конечно, но суть-то была такая же. — Ты быстро вернулся. Насколько я понимаю, Брокколи дал тебе поручение? — мужчина напротив по-странному недовольно зыркнул на него, но всё же, смирившись, ответил: — Я в любом случае не могу тебе- — Тецу словно почувствовал эфемерный, смачный подзатыльник и нарочито спокойно-улыбчивый зелёный взгляд, — вам рассказать о нём. Государственная тайна. — А я и не спрашиваю. — пожал плечами Бакуго, скучающе осматривая коридор и слыша, как работники дребезжат столовыми приборами на тележках, — Я и так знаю, что тебе поручили найти его мать. — одну из них даже поставили неподалёку от них. Тецу недоверчиво глянул на Бакуго, удивлённо хлопая глазами, а после сворачивая на дверь, за которой, вероятно, и был босс, которого почему-то охраняет этот мужик, как верный сторожевой пёс. Не то, чтобы Камута ранее не заметил то, какими отношениями пахнет между этими двумя, но чтобы сам Мидория начал подпускать к себе таких очевидных чудиков, подбивающих клинья… Что-то из ряда вон выходящее. — Вау, значит, он доверяет тебе настолько хорошо? А ведь вы знакомы… меньше года. — подойдя ближе к двери, Тецу внимательно всмотрелся в неё, будто мечтая посмотреть сквозь деревянную преграду, — Даже завидно как-то. Мне пришлось завоевывать его доверие кровью и потом. — в выдохе не слышалось и грамма зависти, а лишь вызывающе-уверенное: — Хотя я бы посмотрел, как бы ты смог сладить с Третьим, если бы вы повстречались на зоне. — Но ведь завоевал. — склонив голову к телохранителю, Катцуки потупил взгляд, выдумывая небольшой план, — Да и разве он так отличался там от себя сегодняшнего? Не думаю, что люди меняются так быстро и так сильно. — вариант расспросить о «той» жизни у того, кто присутствовал и видел всё воочию. И это казалось очень даже разумным решением. — Уж поверь мне. — уверил Тецу, прекрасно помня, какие порой гениальные планы выдумывал Мидория по обману тех же цириков, — Ты не знаешь его полностью. Он хорошо прикидывается равнодушным, на деле совершенно им не являясь. Но ему так проще жить и контролировать тот пиздец, что творится вокруг. Прикидываешь, что бы было, если бы он был эмоциональным? Хотя, бьюсь об заклад, твоя душонка не видела ни разу, как эта кобра может разбивать лица. — хмыкнув, мужчина отошёл от двери, облокачиваясь на противоположную стену, — Ей-богу, ты многое теряешь. — Так что, поведаешь мне о призрачном «Третьем», которого я никогда не знал? — склонив голову, спросил Катцуки, наблюдая, как чужие руки вытаскивают пачку сигарет. — Уверен, что хочешь разрушать ту мистическую сказку о прекрасном, утончённом и холодном принце, в которую влюбился? — весьма красноречиво и саркастично, аквамарины разбили всякую надежду на подробный рассказ о властном «Третьем». — У вас и характеры синхронизировались? — Мы хорошие друзья. Было бы странно, если бы я не перенял какие-то привычки. — пожав плечами, Камута крупно вздрогнул от неожиданности, слыша приглушённый грозный крик. «Это был отец?!» Катцуки вздрогнул также, резко смотря на закрытую для него дверь и понимая, что, зайди он сейчас — его точно вышвырнут обратно как нашкодившего кота. Ещё и пригрозят вдогонку. Ему не будут рады, если он ворвётся, но, с другой стороны, разве он может вот так отсиживаться здесь? И когда тело уже инстинктивно хотело дёрнуться и отворить дверь — его одёрнули неуверенные и сочувствующие тихие слова, на фоне безликого коридора отдающие ещё большей грустью, чем могли бы. И они, не говоря прямо, настойчиво посоветовали ему не вмешиваться в это. Не сейчас. Сейчас любой из них там — будет лишним. — …Кажется, он в бешенстве. Что ж случилось-то… — Тут нельзя курить. — отрезал Бакуго, глядя, как мужчина почти зажёг огонёк в чёрном пластике. — Знаю я. Но я поймал знатный нервяк, когда искал его мать по всему корпусу. — незаинтересованно поджигая сигарету, Камута сделал первую затяжку, поправляя чёрные волосы, — Кто ж знал, что она тут отсиживается. — и кивая на дверь весьма раздражённо. У него особые счёты с такими вот неопределёнными прятками ради то ли свежих эмоций, то ли из-за вредности. Он ненавидел такие игры. Однажды он поплатился весьма дорогой ценой за такие игры, а после и вовсе всю вину спихнул на невиновного близкого человека, который, наоборот, хотел как лучше. «Зачем вообще так играть на нервах?» — всплыло в голове, пока он в который раз выдыхал дым подальше от двери, из которой мог выйти брюнет в любую секунду. Тот ужасно не любил запах табака. Не важно, дорогого или дешёвого. — Она просто любит драму. — И, видимо, Третий терпит её только из-за того факта, что эта женщина его родила. Иначе она давно была бы уже выброшена. — смиренно хмыкнул брюнет, искренне удивляясь терпению человека, на которого теперь он работает. Титановый человек. Просто железобетонный. Казалось ему всегда. Пока однажды он не увидел того с перепуганными глазами и давнишним разбитым голосом, говорящим, что кто-то повесился. Тогда-то он и понял, что нихера он не железобетонный. — Поаккуратнее со словами. — сказал ему блондин, и Тецу хмыкнул ещё больше. — Ты думаешь так же. Он тоже недалеко ушёл от таких мыслей. Я просто их озвучиваю. — в ногах была слабость, и стоять с каждой минутой становилось всё тяжелее, но воспоминания заставляли забыть об этой слабости, — Хотя раньше этим у нас занимался Боб. «Тот, кто спас Изуку в тот день?» — пока это имя дарит только ощущение уважения и благодарности. Поэтому Бакуго решил узнать чуть больше. — Один из вашей банды? — вау, он, наконец, слышит заинтересованную речь от этого, недовольного рожей, парня о ком-то кроме его бро? — Сколько вас вообще было? — Да немного… Пять, по сути. — подчитывая в голове, вынес парень, отмечая, что сигарета почти заканчивается, — Близкие. Двое ещё сидят. Но Боб скоро выйти должен. А что, интересно? — сверкнув хитринкой очей, Камута всмотрелся в расстроенное лицо. Ладно, этот мужик умеет не только материть взглядом. Хотя, блять, он тоже хотел себе такую способность! У Мидории, к примеру, она есть! Почему его обделили…? — Он ничего не рассказывает о тюрьме. А я хочу это знать. — Жестоко вот так раскапывать больное прошлое. — с лёгкой отческой улыбкой, брюнет выдохнул эти слова, как какую-то житейскую мудрость, — Пусть в этом прошлом он был главным, но отчасти никогда не мог при этом ощущать себя частью семьи. Я редко видел, чтобы он якшался с омегами или с бетами. Ему будто нигде не было места, пока он не закорешился с Бобом. Была у него подруга, но она быстро сдалась. «Сдалась?» — хотел спросить вслух Бакуго, но посчитал, что и так знает, что парень имел в виду. Намного любопытнее ему было услышать о другом. Мидория не мог найти себе там пристанища? Катцуки не то, чтобы не замечал этого, но брюнету трудно давалось общение с «классическими» омегами. У них были совершенно разные взгляды, и те довольно скоро понимали это, изживая его деликатно, но вполне доходчиво. В тюрьме, хоть он и не уверен, но эти «взгляды» разнились ещё больше. Потому что стадом не может управлять такая же глупая овца. Скорее всего это будет «кто-то» в овечьей шкуре. — Жестоко хоронить его, зная, что оно никогда не сгинет. — и сразу гневно поёжился на ответную: — Кажется, я начинаю понимать, чего вы так сблизились. — глупо хихикнув, Камута поднял бровь, докуривая косяк, — Небось, ты шары к нему тоже подкатывал, да? Ухо резануло, но Катцуки воздержался от желания исправить фразу. К такому говору он относится с ироничным равнодушием. Было время, когда он наслушался таких формулировок вдоволь, протирая стаканы за баром, причём говорили таким жаргоном весьма-весьма «интеллигентные» люди. Его больше заинтересовало слово «тоже». — А что, не первый? — Да ты даже не в первой двадцатке. — насмешливо ответили ему перед тем, как загасить окурок о подоконник. «У меня было настолько мало шансов?» — с нервной усмешкой удивился Катцуки, уводя глаза вдоль тусклого коридора. Впрочем, по-настоящему удивляться здесь нечему. Было бы странно, если бы за брюнетом не увивались. Ещё тогда, в Исландии, тот урод сказал, что «о Мидории грезили» в школе и наверняка этот факт не менялся никогда, просто не афишировался на всех и вся во избежание лишнего интереса. В ином случае, вместо статуса «холодного бизнесмена», Мидория прослыл бы ловеласом или того хуже. И, видимо, в тюрьме эти правила изменились лишь отчасти. Бакуго более чем уверен, что омега отказывал всем без разбора. И это, очевидно, подогревало желание оставшихся его «заполучить», как чёртов желанный трофей, чтобы, как павлином, после ходить с ним за ручку. Как же блядски прекрасно, что он бортанул всех этих пижонов. Оу. Он тоже научился нескольким словечкам. — Он настолько популярный? — Он настолько охуенный. — Тецу не успел горделиво кивнуть, как тихая ранее дверь оглушительно отворяется Мидорией. Она почти ударяется о косяк, но её молниеносно останавливает белая рука в перчатке и так же быстро запахивает обратно, но делая это беззвучно. Где-то в глубине комнаты Камута увидел очертания размашистой шляпы. Словно там сидела Мегера, отдавшая приказ верному псу и отпустив того грызть глотки. Мидория же, оставшись с ними в тишине, молчал и, опустив взгляд в пол, о чём-то напряжённо думал. И в ту секунду, когда Бакуго уже хотел прикоснуться к чужому плечу и спросить, в чём дело, нефриты упёрлись в лунное окно. Такое же лунное, как и то, что брюнет оставил позади, и воздух разрезало твёрдое: — Кто-то забыл своё место. Тецу нахмурился, к чёрту выбрасывая опустевшую коробку из-под сигарет, и, приблизившись, наклонился и спросил: — Что он сделал? И ему ответили, выплюнув это в глаза напротив с кипящей яростью, от которой Камута сглотнул. — Тебя это не касается. Главнее то, что это переросло все рамки дозволенного. Метнув взгляд к блондину, Тецу увидел такую же гримасу полнейшего шока, а после не успел среагировать, как омега пошёл в сторону лестницы, оставляя их обоих позади, но на секунду оборачиваясь на Бакуго. Мидория недовольно и несдержанно взвыл, остановившись, видимо, обдумав ещё что-то, и достал телефон, дабы позвонить три раза подряд на один и тот же заспанный номер к счастливому, ибо спящему, судя по всему, человеку. И тот ему всё же ответил, сонно спрашивая «что ему надо» хрипящим, недовольным бормотанием. — Брайн, ты уж прости, что я бужу тебя так беспардонно, но мне нужно, чтобы ты взломал камеры видеонаблюдения в одном гадюшнике. Там, где я сейчас нахожусь. — наигранно извинившись, Изуку сразу же сказал, что точные данные скинет в сообщении, которое после удалит, — Знаю, что сможешь. У тебя десять минут. — на коротком негодовании и тихих матах звонок был закончен. «Наверняка Брайн его проклинает сейчас до седьмого колена.» — подумал Тецу, не сумев полностью потушить злорадную усмешку над другом. Нет, ну а чего он спит, когда он тут корячится? Мидория резко развернулся к коридору, кивая идти за ним, что оба мужчины сразу же и сделали. Вопросов было предостаточно, но ни один из них не осмеливался первым начать их задавать. По крайней мере, Тецу не осмеливался. Бакуго же, было ощущение, просто ждал подходящего для этого момента. Камута подумал, что брюнет сразу же пойдёт вниз, за душой своего отца, но тот остановился у тележки со столовыми приборами чересчур долго смотря на столовый нож, лежавший среди них. Тецу застыл, напряжённо следя за движениями. «Кто знает, что творится в этой голове…» Бакуго не знал, на что Мидория способен. На что способен Мидория, когда дело доходит до защиты кого-либо, и оттого не увидел ничего такого в этой безмятежной заинтересованности. Но Камута прекрасно знал этот распахнутый взор, словно насквозь прожигающий сталь. И едва ли тонкая рука на пробу потянулась к рукоятке, как Тецу сразу перехватил её, весьма серьёзно смотря на плохо скрытые обозлённые радужки. — Что за своеволие, Тецу? — Даже не думай об этом. — твёрдо обозначил брюнет, стреляя глазами так, словно омега уже сделал какой-то непростительный грех. «За кого он меня принимает? Я не животное, в отличие от некоторых.» — Не думать о чём? — непонимающе, Мидория наклонил голову набок, скрестив руки, — Ты думаешь, я убить его собираюсь, что ли? Я просто поправлю нож. — закатил он глаза, демонстративно перекладывая острый прибор и перекладывая реальные мысли подальше от как раз таки реальности. Конечно, мысли «Убить бы его за это» были первыми, когда он увидел тот огромный синеватый след на нежном лице, и мысль отплатить «той же монетой, но в разы хуже» — как и предполагалось, явилась в обличии его собственной Фемиды первой. Но он же не дурак, в конце концов. Зачем убивать мёртвого? Рискуя собой? Подрывать репутацию, которую он самолично так долго строил? Многовато чести для человека, который, по-хорошему, если бы не являлся его биологическим отцом, то даже взгляда бы его не удостоился. — Третий, ты- — в тёмной макушке что-то щёлкнуло и, молниеносно развернувшись, Мидория уставился в эти бесстыдные глаза. Бесстыдные глаза, посмевшие назвать его здесь «Третьим». Когда-то это прозвище, данное ему шайкой-лейкой из бараков, было олицетворением его безусловной власти над омежьей частью, попутно приструнивая ещё и детское крыло, которое было тесно привязано к предыдущему. Он был «третьим» по власти на зоне. Паханом, если его вообще можно было бы так назвать. Но это тёмное прошлое было его прошлым. И это прозвище имело вес только там. Не сейчас. Неужели так сложно запомнить настойчивую просьбу не звать его так? Он ведь упоминал это. Не один раз, но по привычке Тецу до сих пор использует именно это имя, когда каким-то образом признаёт в его нарочито сдержанной и выточенной личине того взбалмошного, нерадивого командира, мечтающего о тепле, хорошей еде и бутылке красного. — Я Мидория, Камута Тецу. — процедив эти слова сквозь зубы, Изуку встряхнул альфу за воротник, — Мидория Изуку. Мы не на зоне, чтобы ты меня кличкой звал. — доходчиво проговаривая каждое слово, Изуку внутренне успокоился, когда увидел, что его слова стали доходить до чужого серого вещества, — А на свободе я Первый, а не Третий. Запомни это уже, наконец. — Тецу пошатнуло, и, прищёлкнув языком, брюнет откинул его в сторону. Смотреть на удивлённо-глупое лицо было пустой тратой времени, которого у него не было, поэтому Мидория развернулся к блондину, который, как всегда, смотрел на него сверху вниз, и спокойно прошёл мимо него. Бакуго сегодня наблюдал за ним с явным нетерпеливым вопросом, который омега удачно проигнорировал до той поры, пока его не спросили в лоб, видимо, ступая следом. — Alors qu'est-il arrivé à ta mère? «Так что случилось с твоей матерью?» — мужчина шёл чуть позади, но выровнялся с ним, оставляя тихо идущего Камуту сзади. — Je pensais que tu me demanderais pourquoi je me suis énervé contre Tetsu. «Я думал, ты спросишь, почему я взъелся на Тецу.» — устало выдохнул Изуку, не имея желания говорить об этом, но при этом не имея причин об этом умолчать. Он смотрел под ноги, минуя светлые ступени и желтоватые лампы, притрушенные пылью, ибо в эту часть здания вообще заходить были не должны. И, хвала его удаче, на самом деле. Он любил, когда после грома наступала тишина. Но в этой тишине он был не прочь послушать знакомый, отвечающий ему мужской голос. — Je poserai cette question plus tard. Donc…? «Об этом я спрошу позже. Итак…?» — его любимый наглый мужской голос. Правда, сейчас эта наглость словно обливала его кипятком, заставляя бесшумно шипеть от боли. Пред глазами всё ещё тусклыми красками играл расплывчатый образ матери, о котором ему не хотел говорить даже вскользь, на французском, ибо это — та часть сцены, которой всегда положено было оставаться за кулисами. Однажды он уже рассказал о её существовании и, он уверен, об этом он ещё пожалеет, так стоило ли сейчас делать ту же… ошибку? «Если я скажу это ему, то будет ли это также моей ошибкой?» — подумалось за мгновенье до того, как его губы произнесли, вторя безразличному взору, словно слова, слетевшие с них, не стоили и цента. О да, он был мастером в обесценивании собственных слов. — Il l'a frappée d'un revers. Une énorme ecchymose causée par la main d'un homme sur le visage. Bleu. «Он её ударил, наотмашь. Огромный синяк от мужской руки на лице. Синий.» — спокойным голосом произнося, Изуку ожидал, наконец, услышать резонную тишину в ответ.

Увидь меня за миллионом отражений,

Среди кривых, разбитых мною же зеркал.

Чуть шокированную, быть может, но лечащую его. Ведь мужчина явно не был готов к тому, чтобы услышать от него такие слова. Скорее всего, он пробудет в прострации какое-то время, после извинится за вопрос, возможно, проявит сочувствие и- — …Dois-je t'aider à le riposter? «…Мне помочь тебе ударить его в ответ?» — он правильно услышал? «Может, к оториноларингологу сходить, ибо у меня, кажется, проблемы со слухом.» — Quoi? «Что?»

Чтобы спустя тысячи выигранных сражений…

Мой потрёпанный мундир, наконец, упал.

— N'est-ce pas ce que tu voulais, en regardant furieusement ce malheureux couteau? «Разве не этого ты хотел, смотря остервенело на тот несчастный нож?» — простодушно вопрошал мужчина, спускаясь ниже, чем спустился омега, и идя полубоком по ступеням, — De simples conversations ne vous conviendront pas. Tu peux m'utiliser si tu veux. «Простые разговоры тебя не устроят. Ты можешь мною воспользоваться, если захочешь.» — Катцуки пожал плечами, даря лёгкую улыбку и встречая взволнованные глаза и шёпот, шикающий на него, «чтобы он шёл нормально, ибо может упасть.» «Это я должен о тебе заботиться сегодня, мой принц…» — умилившись, Катцуки всё-таки последовал просьбе, мельком глядя на всё ещё молчаливое лицо телохранителя, которому, видимо, было до сих пор безумно неловко за прозвище «Третий». Но что такого в этом прозвище? Его связь с незавидным прошлым? — Je peux le frapper moi-même. Vous n’avez pas besoin de faire bouger les choses sans raison. «Я могу ударить его сам. Тебе незачем баламутить воду за просто так.» — это прозвучало с лёгким флёром благодарности, и Катцуки уже чувствовал, как его помощь вновь хотят пресечь, говоря между строк, что «Всё не так уж плохо, могло быть хуже и, в принципе, я справлюсь. Стой и смотри», — Tu leur es un étranger, Bakugou. Et aussi cruel que cela puisse paraître… Vous êtes un étranger pour ma famille. «Ты для них чужой человек, Бакуго. И как бы жестоко это не звучало… Ты чужой человек для моей семьи.» В этом плане, конечно, мужчина не может ничего возразить. Юридически их отношения на том же уровне, что и отношения между очень близкими друзьями. И уж точно сейчас его не занесут в семейное древо семьи Мидория только потому, что они — встречаются. Иначе и Двумордый даун был бы там. Серьёзно, если бы это было так, то он бы самолично сжёг его фотографии оттуда. Он сможет стать полноценным членом семьи только после… после свадьбы? Да, скорее всего, так заведено в таких традиционных семьях, в которой вырос Изуку. И пусть организовывать венец и алтарь для них — ещё слишком рано и омега попросту не согласится на такую авантюру так рано, но это не значит, что для них невозможно стать супругами в будущем. «Так далеко я не заглядывал, но…» — блондин псевдо-оценивающе просканировал омегу глазами, ухмыляясь уголком рта, — «Не то, чтобы я никогда не хотел бы этого с тобой.» — Je ne pense pas. Je crois que je suis ton futur mari. «Я так не думаю. Я считаю, что я — твой будущий муж.» — уверенно заключил Катцуки, невозмутимо наблюдая, как Изуку почти захлебнулся воздухом и, в высшей степени не ожидавши подобного, посмотрел на него, — Autrement dit, j'ai le droit de protéger mon conjoint de diverses racailles, peu importe qui elles sont. «То есть имею право защищать своего супруга от различных мразей, кем бы они не были.» — улыбка вышла на его губах настолько просто, что альфа искренне смутился собственным же словам, не говоря о том, настолько красным и беззащитным было лицо его «названного супруга». Хэй, муженёк…? Что будет, если он назовёт его так один раз? — …Pas le temps pour tes blagues. «…Не до твоих шуток.» — губы задрожали, а Изуку скрыл взгляд, быстро переступая ступени и намереваясь скрыться от мужчины в повороте, но тот последовал за ним с подростково-влюблённой улыбкой на губах. В этих словах скрывался ещё один скрытый мотив. Отвлечь. Отвлечь от тех мыслей, с которыми брюнет спускается с лестницы так, будто его расстреляли, но он чудом выжил. Тряпичная кукла имела больше жизни в глазах, чем потухшие огни лесной ночи. И, похоже, пусть и отчасти, но у него вышло осуществить задуманное. Как же приятно видеть кроткое цветение эмоций в ранее безжизненных, обречённых стёклах. — Что здесь происходит…? — произнёс им вслед Тецу, скукожив лицо, словно съел что-то кислое.