Великий Огонь

      

3-й месяц 1183-го года. Округ Хэйан-кё, поместье Такаяма.

      Охико задумчиво наблюдала, как Кико раскладывает вещи в комнате по своим местам. Её зоркий взгляд цеплял каждое движение служанки, но мысли были о другом.       Из-за наступления весны, дороги развезло, что затруднило поездку в дом Такаяма. Только из-за этого они прибыли на неделю позже, чем планировалось. В пути они были около трёх недель. Несколько остановок в придорожных храмах и гостиницах были долгожданным отдыхом в этом затяжном путешествии.       Охико ехала вместе с Кико, в то время, как экипаж Тецуо с его отцом, катил впереди. На остановках для ночлега они редко разговаривали. Курихара держалась несколько отстранённо и молчаливо, предпочитая больше слушать. Таттобу имел честь развлекать их рассказами о своей военной службе в молодости. Но иной раз, он не упускал возможности начать рассказ об отце и матери Охико. При том, его взгляд всегда останавливался на девушке, но проходил сквозь нее, надеясь узреть картины прошлого.       — Эти сливы, — Такаяма дотронулся ладонью до сочного плода, — очень любила ваша покойная матушка. Помню, она отдавала предпочтение кимоно именно такого цвета…       Охико кратко проследила за мужчиной, тихо постукивая ноготком по деревянным косточкам веера. Она не помнила свою мать. Упоминание о ней казалось чем-то далёким.       — Госпожа Курихара, вам так же пойдут эти цвета, как и вашей матушке, — девушка поджала губы.       Она ощущала долгий, цепляющий, словно репейник, взгляд мужчины на себе. Казалось, он ожидал увидеть кого-то другого. А возможно, его глаза видели ткани сливового цвета.       — Благодарю вас, господин Такаяма, — Охико низко поклонилась, пытаясь скрыться от этого оскорбительно долгого взгляда.       Разговоров о предстоящей свадьбе, что переносилась на конец следующего месяца не было. А переносилась свадьба от того, что они запаздывали с возвращением. Девушка понимала, что весь следующий месяц завязнет в делах и подготовке, как в трясине. От этого она лишь устало вздыхала, понимая, что времени на адаптацию практически нет.       Печалило и то, что тётушка не сможет присутствовать на церемонии, ибо Хадзёка вот-вот должна была разрешиться от бремени, и ей нужна поддержка не только своего мужа, но и матери. Охико помнила день прощания, когда на глазах Тайёты наворачивались слёзы, словно последние капли дождя после грозы. Она обнимала её и шептала напутственные слова. Девушка была благодарна женщине за то, что та не просила вновь прощения. Содеянного не воротить, остаётся столкнуться с последствиями и принять их. Охико не хотела чувствовать себя ответственной за чувства тётушки после своего прощения. Потому она распрощалась со всеми с лёгкой, но грустной улыбкой на лице, которую можно было сравнить с рябью озера при ветерке.       Среди незнакомых ей людей, самым близким была только Кико. Она была тихим островком доверия и света в этой непроглядной глуши обязанностей и душащих традиций.       Во время этого дальнего путешествия, между Тецуо и Охико сохранялся штиль. Мёртвая тишина. Они лишь обменивались вежливыми фразами. Охико не знала и не особо желала о чем-то начинать беседу. Тишина между ними была сродни молчанию двух незнакомцев, что прошли мимо друг друга на улице. Хотя девушку это вполне устраивало. Прежняя злость и обида на судьбу и виновников сего происшествия сменилась на апатию. Охико отчасти смирилась со своим положением, но где-то в глубине души всё же отчаянно надеялась, жаждала пробуждения от этого нелепого сна, как птица в клетке, ждущая открытия желанной дверцы.       — Госпожа, вещи разложены, — из мыслей её вырвал голос Кико.       — Да, — кивнула она несколько рассеяно.       Девушке выделили отдельные покои в восточном павильоне, отчего напряжённое ожидание спало с плеч. Но сердце немного щемило от того, что Кико поселили отдельно — с остальными слугами поместья. Охико волновалась за служанку, надеясь, что та сможет адаптироваться и найти общий язык со здешней прислугой.       Поместье было намного больше, чем на родине девушки. Охико казалось, что отведённый на подготовку для свадьбы месяц уйдёт только на изучение всех коридоров и смежных комнат. Это было как запомнить узоры листа клёна. Практически весь интерьер был выполнен в тёмных цветах, что нагнетало некоторый мрак. Словно стены впитали в себя годы молчания, а тени в углах напоминали следы давно ушедших гостей.       В её покоях были двери, что открывались во внутренний сад, усаженный персиковыми деревьями, которые сейчас ожидали своего часа. Сосны и кипарисы были стражами этих мест. Их хвоинки шептались о мудрости, а остальная зелень дышала надеждой, что даже в таком мрачном месте найдётся уголок для света.       Охико стояла в распахнутых дверях, созерцая сад. Весенний воздух касался её кожи, смешиваясь с горьковатым запахом хвои — далёким напоминанием о доме, что несло утешение. Взгляд зацепился за розовое соцветие, что склонилось под тяжестью бутонов. Девушка протянула руку, но лёгкий порыв ветра сорвал несколько лепестков, унеся их в танце. «Даже здесь всё хрупкое, как и моя свобода», — подумала она, наблюдая за лепестками.       За спиной — холодная тишина поместья. Перед ней — сад, застывший в ожидании. Охико не знала, что могло быть страшнее: шагнуть в неизвестность или остаться в ловушке этих стен, где каждый коридор ведёт к неизвестному, чуждому будущему.       Неожиданный резкий стук в дверь нарушил тишину.       — Госпожа Курихара, хозяин хочет видеть вас в своём кабинете, — девушка узнала этот звонкий голос.       По прибытию, их встречал управляющий поместья и верный слуга Таттобу — Ямада. То был мужчина, чьи годы отпечатались сединой в волосах, но осанка его излучала силу могучего дуба, что не склонится под ветром бурь. Его лицо, испещрённое морщинами, напоминало карту жизненных дорог — суровое, как скала, и непоколебимое, как долг перед кланом. Каждый его шаг отдавал гулом уверенности, находившем порядок среди хаоса. Его соколиные глаза не упускали из виду ни одно пятнышко пыли на камне, ни малейшей сбивчивости в ритме поместья. Вокруг него воздух пропитывался строгостью. Ямада был словно тень часового, что никогда не дремлет, охраняя покой дома. Казалось, что даже потоки ветра замирали в его присутствии, боясь нарушить порядок и тишину, которые Ямада так ревностно охранял.       Тёмные коридоры поместья освещались редкими факелами, а где-то можно было увидеть и бумажные фонарики. Для Охико здесь было непривычно темно. В её родном доме постоянно старались поддерживать свет во всех уголках здания.       — От чего же так мало света? — тихо спросила она идущего чуть впереди Ямаду. Эхо утопало во тьме.       — Хозяин и господин Тецуо предпочитают излишне не тратиться на освещение. Как вы знаете, хозяин бывает в частых разъездах по государственным поручениям, от того и без надобности.       — Но как же слуги могут работать в таких условиях? Ни зги не видно же, — удивилась девушка.       — Мы привыкли, госпожа, — с гордостью в голосе ответил Ямада.       Таттобу встретил её с доброжелательной улыбкой на лице. Вот только его взгляд… пугал Охико своей интенсивностью. Его глаза, казалось искали ответ на давний вопрос, рассматривая лицо девушки. Пока Ямада услужливо разливал им ароматный чай, Охико сидела за низким столиком напротив мужчины. Она чувствовала тяжесть этого пристального взгляда на себе, но старалась сосредоточиться на свитке, что так интригующе вертел в руках Такаяма.       — Дитя моё, — голос был мягким, но что-то в нём заставило Охико внутренне сжаться, — ты знаешь, что в этом свитке?       — Нет, господин, — её голос был ровен и тих, а глаза, ускользая от встречи с его взглядом, следили за каждым движением мужчины. «Почему он так пристально смотрит? Словно перед ним редкая диковинка…»       Как только Ямада, низко поклонившись, выскользнул за двери, Таттобу медленно, почти церемонно, протянул бумагу, перевязанную лентой с императорской печатью. Прикосновение его пальцев, коснувшихся ладони Охико при передаче свитка, длилось дольше положенного. Охико невольно вздернула бровь и резковато отдёрнула руку. Это прикосновение показалось ей более, чем неуместным.       — Мы подали прошение ещё до того, как отправились за тобой, — Таттобу наблюдал как Охико раскручивает пергамент. Но его внимание было сосредоточено не на свитке, а на самой девушке: к её шеи, что плавно наклонилась при чтении, к прекрасным омутам её глаз, к тени ресниц на щеках, к плотно сжатым губам при чтении. Его взгляд зацепил её нежные руки, в которых прослеживалась дрожь. Он поднёс чашку с чаем к губам, не отрывая взора и продолжил: — Важность этого решения — неизмерима. Для клана, для будущего.       Глаза девушки впились в строки, что колючим эхом бились в голове, приговаривая её:

Небесный указ, начертанный светом восходящего солнца

Из уст Его Божественного Величества, Наследника Небес, Императора Антоку:

В год Дракона, в третий месяц весны, когда цветы сакуры раскрывают свои лепестки перед лицом Вечного Неба, повелеваю: да будет скреплён союз двух знатных домов — Такаяма и Курихара — через брак между наследником клана Такаяма, Тецуо, и дочерью рода Курихара, Охико. Пусть этот союз станет как реки, слившиеся в одно течение, несущее процветание и мир в сердцах подданных.

Пусть брак их, подобно цветению персика и хризантемы, расцветит землю Ямато гармонией и плодами. Да укрепится власть Его Величества через сии узы, а внуки их будут петь о сём мире, как о песне, что звучит вечно.

      Взгляд застыл на императорской печати ниже текста. Ещё одно подтверждение, что всё происходящее — реальность, суровая и жестокая. Эта печать выжгла её судьбу в летописи империи. Девушка почувствовала, как холод пробирается от пальцев, держащих бумагу, к самому сердцу, сжимая его в стальные тиски. Согласие. Императорский приказ о распоряжении её жизни. Безупречный почерк небесной канцелярии, нерушимая печать — нет, это был не договор, это был приговор. Из груди невольно вырвался свист, больше похожий на стон, чем на вдох. «Всего месяц… Месяц до заточения в клетку… А потом… Растерзание». Мысли путались, пытаясь найти выход, но императорская печать стояла непреодолимой стеной. Чернила не стирались. Реальность не распадалась. Слова Таттобу о «важности» и «будущем» были пустым звуком. Циничный торг её жизнью скрывался за оболочкой.       Таттобу слабо ухмыльнулся, наблюдая за тем, как эмоции: шок, затем ужас и горькое осознание — сменяли друг друга на бледном девичьем лице и протянул руку к документу. Охико, словно не своей волею, передала без колебаний вдруг отяжелевший свиток, словно он пропитался её отчаянием.       — Разорвать узы брака непостижимое оскорбление и преступление над священным, — с поучительной строгостью произнёс мужчина, но его уголки губ слабо дёрнулись в улыбке, — это я к слову. Твоей семье я уже отправил письмо с известием, так что, с завтрашнего дня начинаем подготовку к церемонии бракосочетания. Времени у нас чуть больше месяца.

Несколько недель назад…

2-й месяц 1183-го года. Окрестности Хэйан-кё, квартал Рокухара, усадьба рода Тайра.

      Молвили, что по воле божьей, дом Тайра процветает. И всё благодаря случаю одному, когда князь Киёмори отправлялся морем на богомолье в Кумано, и в его ладью сам запрыгнул судак! И хоть в пути требовалось строгое соблюдение всех Десяти заветов Будды, по совету сопровождаемого монаха, Киёмори приказал приготовить божественного посланника и поделиться им со своими вассалами и родичами. Кто же его знает, авось от этого их род процветал. Сам бог Кумано благословил.       Теперь же Киёмори был Главным министром страны, его сыновья и внуки тоже продвигались по службе быстрее, чем дракон взвивается в небеса. И то случилось не только из-за чудесного случая с судаком. У князя за спиной было немало заслуг перед государством и самим Императором, а коли так, почему бы и не вознаградить по щедрому человека?       Сам же Киёмори был неутолимым в веселье и пирах — его харизма могла разжечь огонь даже в сердцах скептиков, а амбиции, казалось, питались самой кровью власти. Он умел быть как щедрым другом, так и беспощадным врагом. В народе не чурались бранить князя и его вассалов за деспотичные методы управления, и конечно же, процветание аристократии, в то время, как простой люд должен голодать и страдать от бесчисленных воин и бунтов.       Кроме того, Киёмори отобрал в свою армию триста воинов, которых одели в одинаковые красные одежды и сделали причёску полукругом. От того этот отряд так и назывался — кабуро. Они врывались в дома тех, кто осмелился шептать против правителя, крушили утварь, словно буря, и утаскивали неугодных в темницы Рокухары. А случалось, что и казнили прилюдно. Потому то каждый простолюдин, слышавший на улице о кабуро и замечавший их, воротил взгляд, опуская лица, желая слиться со стеной. Их молчание было громче крика.       Но тишина — не знак согласия. Под масками кипела ненависть, а в сердцах простых людей рождались новые имена для проклятий. Киёмори строил свой «мир» на крови и страхе. Даже он не мог не чувствовать, как дрожала земля под ногами от бунтов, где его жестокость подливала масла в огонь. Его процветание было подобно кораблю в море, что величественно шёл по волнам в шторм.       Так потихоньку и складывалась дурная слава о доме Тайра — тень, что ползла по стенам дворца, оставляя тёмные пятна на белом шёлке. Император всячески оказывал поддержку дому, возвёл князя в высший чин, словно птицу в небеса, а остальным родичам Тайра теперича дозволялось являться в Запретный город, где запах власти гуще благовоний в храмах. Остальные же Тайра, как грибы после дождя, выросли в высших сановников и было так, что родные братья теперь возглавляли одновременно Левую и Правую стражи! Такого не было со времён правления регентов Фудзивара, когда их власть расцветала персиком! Это, право говоря, было немыслимо! Немудрено, что были неугодные такими людьми!       Этим вечером в поместье собралось много гостей. В отёко разливалось сакэ, столы пестрили лёгкими закусками, а собравшаяся родня поздравляла их главу с победой над недугом, что не так давно свалил Тайра-но Киёмори.       Сам же виновник сего торжества сидел во главе со своей супругой Токико. Его глаза с весёлым блеском осматривали присутствующих, наслаждавшихся пиром, а мысли строили грандиозные планы на будущее.       Недалеко играла музыка. Звуки кото струились по округе, словно река в ночи. Под этот шёпот выступала именитая сирабёси Гию. Её фигура, озарённая лунным светом, была похожа на призрака из древних легенд. Гию была необычайной красоты, известная не только в столице. Её светлые волосы напоминали реку атласного шёлка, отчего нельзя было оторвать взгляд. Плавные движения, похожие на тихую рябь воды, заставляли затаить дыхание, а мелодичный голос завораживал, как дорогие благовония.       Не удивительно, что Киёмори она так понравилась, раз уж теперь девушка жила в имении Тайра. Хоть года и оставили седой отпечаток на его жизни, но они не остановили огонь в его крови. Словно старый дуб, что тянулся к молодому побегу, так и он каждый вечер возвращался в её покои. Но и Гию, в свою очередь, взирала на князя с искрами благодарности и, возможно, тенью любви. Она понимала: его страсть — кратковременный цветок осени, но даже миг с ним давал ей власть, которую не купишь золотом.       Припозднившийся на пирушку брат Киёмори — Токитада — начал восхвалять деяния их дома, отчего у каждого в жилах запылала кровь вместе с гордостью и толикой тщеславия. Ибо более шестидесяти людей их рода занимали вышестоящие места и тридцать провинций из шестидесяти были у них в подчинении. И были слова Токитады таковы:       — Из всей страны, человеком не может зваться тот, кто не из рода Тайра!              По завершении трапезы гости удалились, и в усадьбе воцарилась тишина. Слуги, стараясь не потревожить покой хозяев, прибирали беспорядок, оставленный после пиршества. Почти всё поместье было погружено во мрак, и лишь в покоях Киёмори горел свет.       Старший сын его, Сигэмори, был Средним министром и начальником Левой дворцовой стражи. Подавал он неплохие надежды и прилежно служил их дому. Был он правда тихим, но добрым, а отец всегда ворчал, что тот никогда не поддаётся веселью, от того и скучен. Но несмотря на это, благодаря его заслугам дом их цвёл, что подмечал и сам Киёмори, от того надеялся на Сигэмори, вот и позвал в поздний час для важного разговора.       — Я собираюсь переехать в Фукухару.       — В Фукухару? — Брови Сигэмори мелко дрогнули. — Но оттуда целые сутки пути до столицы. Отец, там же совсем ничего нет…       — Но там есть море, — с азартом в глазах воскликнул Киёмори. — Я построю пристань для больших кораблей и тогда мы сможем торговаться с Империей Сун, чьи товары потекут прямо к нам, в Фукухару.       Сигэмори тихо слушал, не смея перечить. Он видел с какой горячей страстью и живостью отец молвил о богатстве и славе. Всегда так было. Их клан упорным трудом проложил себе дорогу к тому величию, что они имели сейчас. Так и должно было быть. Никого не волновало количество жертв, которое тянулось кровавым следом в их истории. Ведь по-другому было нельзя. Нельзя ослаблять хватку на власти, которая полностью и безоговорочно принадлежала им. Иначе они могли многое потерять, а это было недопустимо.       — Я покину столицу и того не изменить, — твёрдо проговорил Киёмори, смотря прямо на сына. — Сигэмори, я доверяю тебе встать во главе всех Тайра. Держи столицу в узде и не пади в грязь лицом.       Мужчина внимал словам отца и ощущал бремя ответственности, которое теперь ложилось на его плечи. Сигэмори понимал, что рано или поздно это произойдёт, и был готов к этому. Вести за собой целый клан было непросто, но таково предназначение всех великих людей — вести за собой народ.       — И в оба глаза следи за кланом Такаяма, — с предосторожностью и строгостью проговорил Киёмори, сложив руки на груди. — Недавно пришло прошение от них, — Князь нахмурился, понизив тон. — Мол отпрыск их намерен жениться на дочке погибшего гвардейца из Дворцовой стражи. Может помнишь такого, Курихара его звали…       Сын кивнул, припоминая некоторые хроники. Во время смуты Хэйдзи тактические навыки Курихара очень пригодились Тайра в противостоянии мятежнику Фудзивара-но Нобуёри при поддержке Минамото. Вклад Курихара Рёидэнши был неоценим.       — Свадьба — это, конечно, хорошо, тем более на такой барышне, но — Киёмори хрипло усмехнулся, — не нравится мне то, что Такаяма начали наращивать боевую мощь в столице. Мелкие кланы присоединяются к ним чуть ли не каждую новую луну. — Недовольно поморщился Тайра.       — Насколько я помню, они присягнули на верность нам, — задумчиво высказался Сигэмори.       — Так то оно так, но чёрт его знает, — мужчина тяжело вздохнул, задумываясь о чём-то и потирая подбородок, — Таттобу тот ещё лис. Умеет ждать из тени. Помню его при дворе… Слова лишнего не скажет. Такие как он ждут годами, точат когти, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент. И нет, он не станет сам размахивать мечом. Он пошлёт слугу, подкупит чиновника… А потом подсунет тебе отравленное сакэ… Помни, Сигэмори, никогда не поворачивайся к нему спиной. И сын его… Сам знаешь, как уверенно он командует своим отрядом, того и говорят — Тёдзин Такаяма! Иш ты… В двадцать один год прослыть крепким орешком… Тецуо — видимая опасность, а вот Таттобу — тень.       Отец его не на шутку разгорался. Сигэмори лишь вздохнул — лучше переждать бурю. Он вспомнил юношу из клана высокой горы. Этот самурай отличался благонравием и ни разу не был замечен в праздности. Однако же был нелюдим и лишнего не молвил. Сигэмори видел в нём себя отчасти. Однако в облике Такаямы было нечто, от чего, казалось, воздух вокруг становился ледяным. И некоторым Тайра даже было не по себе. Возможно, что и отец был прав в чём-то. Подозрительно оно и могло конечно оказаться со стороны, но Сигэмори хотелось бы верить в благонравие и честность.       — Но что же с прошением, отец?       Киёмори пожал плечами, стряхивая невидимые пылинки со своего кимоно, постепенно успокаиваясь:       — А чего же не дозволить? — громко усмехнулся Киёмори. — Внук мой, Токихито, несмышлёный ещё для решений таких, а потому я, как регент и дед, от лица его написал дозволение. Пусть женятся, нам это только на руку. — И хитро улыбнулся, словно и не бывало раздражения, смотря на Сигэмори, на что тот лишь вздёрнул вопросительно бровь.       — А то, что мы можем повлиять на дочурку Курихара. Напомним, что отец её служил верой и правдой Императору нашему и ждём того же от неё, — Тайра наклонился над низким столиком к сыну и прошептал лукаво: — Нужно переманить её на нашу сторону, дабы следила и докладывала нам о всех действиях и решениях клана её мужа. Напрямую с ними связываться может быть рискованно, а так вполне себе хороший способ контролировать их. Заставим поверить её в то, что Такаяма могут узурпировать власть.       Сигэмори слушал и удивлялся тому, как паутина интриг расползалась от его отца за пределы императорского двора.       — Но если вы ошиблись отец, и Такаяма не собираются захватывать власть? — на это заявление Киёмори лишь хохотнул и проговорил:       — Сын мой, поверь, не было ещё ни одного человека, который бы не завидовал нашему успеху и не мечтал бы оказаться на нашем месте. Ты и сам всё увидишь потом, потому то я предупреждаю тебя и надеюсь. А теперь ступай, старику твоему пора отдохнуть.

***

4-й месяц 1183-го года. Округ Хэйан-кё, поместье Такаяма.

      Девушка устало вздыхала, потирая глаза, в которых рябью уже шли разноцветные шелка и атласные ткани.       — Курихара-сан, каким цветом нам лучше украсить восточный павильон? — служанки выжидающе стояли с несколькими метрами разноцветной ткани в руках.       Охико ещё раз окинула взглядом шелка, прикидывая, какой лучше будет смотреться в этом мрачном месте, не выделяясь слишком сильно и при этом добавляя контраста.       Подготовка к её замужеству шла с такой интенсивностью, будто распустившаяся весна, резко обернулась снежной лавиной. Каждый день приносил ей новые хлопоты: выбор шёлка для кимоно, расстановка слуг, составление списков гостей, учёты запасов риса, даже решение споров между садовниками. Охико чувствовала, как голова идёт кругом: мысли путаются, словно нити на ткацком станке. Конечно, в родном доме она часто помогала тётушке с управлением хозяйства, но там всегда были старшие, готовые помочь. Здесь же, каждое её слово было ударом гонга, от которого зависел сегодняшний день всех в поместье. Даже строгий управляющий Ямада, теперь ожидал её слов. Ибо Охико — будущая госпожа поместья.       В какие-то моменты её начинали раздражать, как ей казалось, глупые вопросы прислуги о том, какой сорт риса лучше выбрать, или же, какого размера повесить бумажный фонарик. Каждый вопрос был маленькой песчинкой в сапоге, но хватает пары шагов, чтобы нога взмолилась об отдыхе. Охико понимала: то был не просто фонарик или рис, это были камни фундамента дома, при неаккуратном сдвиге которых, может всё рухнуть. Потому, каждый день, сквозь скрежет зубов, она бралась за любую мелочь, как садовник, собирающий опавшие листья в саду, зная: оставь хоть один и весной прорастёт сорняк.       Во всём поместье главной осталась одна она, не считая Ямаду. Таттобу укатил на обход всей границы провинции, ибо кое-где недовольство мелких кланов и разбой вспыхивали, как сухая трава под палящим солнцем. А другие служащие? Они подобно тени — были на местах, но не шевелились. «Интересно, чем они заняты?» — думала про себя Охико, просматривая список дел, что с каждым днём рос, как снежный ком.       На самом деле Таттобу иногда возвращался в поместье, чтобы проследить за тем, как идёт подготовка к церемонии. Но его тщательность в моментах нервировала Охико. Его придирчивый взгляд постоянно цеплялся за что-нибудь. Девушка до сих пор не до конца поняла его замечание о том, что ей больше подойдёт шпилька в форме лилии. Как выразился её будущий свёкор, она выглядит более изящнее и нежнее, нежели шпилька в форме азалии. Охико лишь в душе фыркнула на это замечание. Шпильку с азалией ей подарила тётушка, и она не станет ею пренебрегать.       И это не единичный случай. Каждый раз, атмосфера накалялась, когда Таттобу показывался в поле зрения. Охико чувствовала что-то неладное в том, как настойчиво он уговаривал её выбирать более глубокие оттенки лилового в одеждах. В такие моменты, ей казалось, что мужчина добивается от неё какого-то призрачного образа. К слову, девушке не был близок лиловый цвет. Она считала его слишком тяжёлым для себя.       При каждом отъезде Таттобу, Курихара облегчённо вздыхала. Иногда ей приходилось даже прятаться в своих покоях, приставляясь больной, чтобы просто побыть наедине. С каждым днём она ощущала этот душный гнёт.       Тецуо же, в отличие от его отца, был тенью поместья между стенами. Его отсутствие ощущалось не только в пустых покоях, но и в решениях, которые Охико принимала без совета. Молодые воины, ученически тянулись к нему, как мотыльки на огонь, пока он вытачивал из них клинки. За последние месяцы к Такаяма присоединилось несколько мелких кланов. Курихара смотрела на это и измученно вздыхала. Крестьянам придётся тянуть новый груз, а недовольство, тлевшее под пеплом, могло вспыхнуть огнём. Охико понимала, как вырастут налоги, словно волны перед бурей.       — У нас плодородные земли, госпожа, — утешал Ямада с твёрдой уверенностью. — Торговые пути — как полноводные реки, несут зерно и золото. Урожай не подведёт.       Охико не верила в благословение небес. Она представляла, как дожди не идут, и земля становится сухим песком. Крестьяне смотрят на неё с немой болью и мольбой. В глубине её души сгущалась туча, готовая вот-вот разразиться. Если в этом году не будет достаточного урожая, репутация Такаяма развеется прахом на ветру. Курихара чувствовала, как призрачная вина ложится на её плечи.       Упоминая рис, в голове девушки рисовались дюжины лошадей в загоне, что каждое утро ждали овса. И как только её тётушка всё это удерживала в голове? Цифры накладывались друг на друга, царапая виски. Кроме того, были ещё ткани для одежд, которые нужно закупать. Не просто лён: импортные шелка из Китая и Кореи. Заморские купцы выставляли их на своих прилавках, как трофеи. Но стоил один такой драгоценный моток в размере одного или двух коку риса, которыми можно было прокормить деревню на месяц. Охико, стиснув зубы, вспоминала домашние фартуки из парчи — грубый, но верный спутник её детства. А здесь же требовались не просто одежды, а символ власти: каждая складка, каждый узор должен кричать о богатстве Такаяма.       А ведь специально для неё и Тецуо ткачихи сейчас работали над церемониальными кимоно, которые наденутся всего лишь один раз… За одно такое можно было бы купить небольшое поместье.       Повсеместно с управлением хозяйства, Охико посещала уроки с гейшами, которых Таттобу пригласил в усадьбу, дабы те обучали девушку быть не собой, а нежным лепестком в клетке. Кроме уроков поэзии и живописи, которые Курихара уже с детства впитала в себя, её обучали церемониальным танцам и песнопению. Как-то раз даже именитые сирабёси приезжали к ним. Учение о супружеском долге казалось чужим ритуалом, чьи правила скручивали руки.       — Как должно себя вести с мужем до и после свадьбы? — лёгким тоном спрашивала гейша, а Охико про себя усмехалась.       Её знания о браке были пустыми чашами, забытыми кем-то на кухне. Ни один совет не наполнит их смыслом. Но девушка молча кивала, слушая так, словно речь шла о чём-то далёком и ненастоящем. Когда речь зашла о брачной ночи, её руки задрожали. То был страх, покрытый пыльцой своих гордых убеждений — не быть ей в ложе с тем, к кому она не питает чувств.       Это было для всех в порядке вещей, но Охико согласилась бы возглавить войско объятиям, которые ей были чужды.       Такова суть договорного брака. Вся печаль была в том, что это было в порядке вещей. Воспитанная девушка не могла перечить решению своих родителей в выборе кандидата. Она прилежно должна следовать законам семьи её мужа. С её словом не считались. От неё требовалось продолжать род и управлять хозяйством. Что же до важных решений, жену не допускали до обсуждений. Дозволялось накрывать на стол, за который мужчины садились для обсуждений, и, молча удаляться восвояси. Одно неверное слово — позор. В некоторых семьях не редко за оплошность могли назначить несколько десятков палок в качестве наказания.       Охико не понимала девиц, чьи сердца горели свечами у храма, желая брака с самураем. Для них то было слава, безопасность и золото. Казалось, что её собственная судьба была предрешена ещё до рождения. Вольной птицей в небе, она сопротивлялась бурным потокам обстоятельств. Но итог оказался таковым, и она оказалась здесь, в центре паутины, сплетённой чужими руками. Нити давили, разрезая кожу на шее.       — Тут вот что: сам интерьер всей усадьбы выполнен в тёмных тонах, достаточно будет красных фонариков и белых лент, — рассуждала Курихара, прощупывая шёлк. — Остальные цвета будут перекрывать порядок.       Служанки покорно закивали головами, соглашаясь с девушкой и, с поклоном удалились. Охико выдохнула и вышла в коридор из своих покоев, где встретила Кико.       — Госпожа, уважаемая Асано дожидается вас в чайном домике, — девушка удержалась от того, чтобы закатить глаза, вспоминая гейшу.       Асано была женщиной средних лет. Гордая и придирчивая. Её критика, казалось, рождалась не из наставлений, а из желания пригнуть Охико к земле. Если походка для неё была слишком деревянной, то движения в танце — ветер, забывший направление. А когда дело доходило до чайной церемонии, то женщина превращалась в снежную бурю. Её строгий голос был лезвием, заражающий кровь сомнением. Вот и сейчас девушка была уверена, что гейша отчитает её за опоздание. Пришла позже Асано — Ками уже заносит руку с грозовым мечом. Иногда Курихара задумывалась о том, сколько же должно упасть в руку женщины золотых монет, дабы та хоть раз улыбнулась?       — И насколько давно дожидается? — со вздохом спросила Охико.       — Уже как полчаса, — Курихара хотела на месте провалиться.       — Есть ли ещё планы на сегодняшний день? — прибавляя шагу, она перевела взор на Кико. Шелка совсем выбили из головы образ Асано и чайную церемонию.       — Поход на рынок за заказом от мастера ювелирных изделий.       — Неужто никто другой не сможет этого сделать? — раздражённо спросила Охико, пытаясь вспомнить самый короткий проход к чайному домику в этом запутанном лабиринте коридоров.       — Все заняты подготовкой комнат для принятия важных гостей к вашей свадьбе, госпожа, — виновато оповестила Кико.       — Хотелось бы мне знать, что это ещё за гости такие, что вся основная прислуга не может выполнить одно простое поручение, — девушка чувствовала, как недовольство, так и льётся через край.       — Как же, — Кико остановилась позади своей госпожи, чуть не столкнувшись с её спиной, — сам Тайра-но Сигэмори прибудет со своей свитой, да ещё несколько важных гостей по приглашению господина Таттобу.       — Не произноси фамилию этих людей в моём присутствии, — чуть ли не прорычала Охико смотря на развилку коридоров. Она всё ещё очень плохо ориентировалась в поместье. — Презренные Хэйке…       Девушку воротило от осознания того, что Тайра будут не только присутствовать на церемонии бракосочетания, так ещё и жить какое-то время у них. Немыслимо! Чудится ей, что провести чайную церемонию с Асано в гармонии сегодня не получится.       — Простите госпожа, — виновато склонила голову служанка, на что девушка лишь рукой махнула. — К слову, мне пришло поручение от господина Тецуо, дабы вы тоже составили свой список гостей и передали через меня ему.       Наконец таки определившись с выбором коридора, Охико крайне удивилась таким новостям. Неужто с ней всё же считались?       — Чудеса, да и только, — с сарказмом произнесла девушка, выходя на открытую галерею. — Дело для вечера, а ты, коль свободна, немедля за заказом на рынок. Только будь осторожнее, там очень ценные украшения для причёски. На одну только шпильку можно целое кимоно купить.       Кико послушно кивнула, принимая всю тяжесть этого важного поручения и скрылась в обратном направлении. А вот Охико сейчас предстояло выдержать ещё одно испытание за сегодняшний день…       Чайный сад есть неотъемлемая часть проведения чайной церемонии. Проходящий через него должен отречься от всего бренного во внешнем мире, полностью очиститься и со светлым разумом настроиться на проведение тя-но ю. Следуя по каменной дорожке, поросшей мхом, под тенью бамбука, мимо сосен и кипарисов, ты должен обрести покой.       Подойдя к каменному колодцу, Охико взяла правой рукой деревянный ковш, набирая в него чистой воды и полила ею левую руку. От ледяной воды мурашки пошли по коже, скрываясь под рукавом кимоно. Далее уже этой рукой следовало омыть правую. После ритуала омовения, девушка прошествовала ко входу для хозяина церемонии, оставив гэта у входа. Войдя в тясицу, Охико увидела Асано, сидящую в позе сэйдза с закрытыми глазами. Её расслабленное лицо выражало полное спокойствие и единение с незыблемым, в отличие от Охико.       Тясицу была тесной даже с условием отсутствия мебели, всего лишь четыре татами. Стены были покрыты грубой белой штукатуркой, небольшие прорези служили окнами, закрываемыми створками. Напротив входа, в нише, висел какэмоно с изречениями. Взгляд Охико наткнулся на цветочную композицию, стоящую всё на том же токомоне. Видно Асано решила её сделать, раз девушка опоздала.       — Приступай уже, непутёвая, — строгий голос гейши заставил Охико вздрогнуть от неожиданности в густой тишине.       Курихара кивнула и направилась в мидзуя, откуда вынесла на подносе всё необходимое. Она присела на подушку, принимаясь за очаг, который, несмотря на тёплое время, всё ещё был встроен в татами. Когда угли начали потрескивать, Охико поставила на него котёл с чистой водой. Пока жидкость кипятилась, девушка начала протирать венчик, чаши и ложку салфеткой. В комнате висела тишина и только тихий звук булькающей воды в котле, да треск углей раздавались в воздухе.       В проведении тя-но ю всё должно быть идеально. Это Охико с ранних лет ещё в родном доме усвоила. Из тябаку, с помощью бамбуковой ложки насыпается идеальное количество чайной пыли в чаши. Девушка была сосредоточена на своих действиях, потому не сразу заметила пристальный взгляд Асано.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что опоздание непростительно, — женщина со всей строгостью следила за каждым движением Охико. — Такое поведение непозволительно для примерной жены. Что же обо мне подумает господин Таттобу и его сын, если ты опозоришь их своим поведением.       Курихара закусила губу, слушая стальной тон женщины. Та была права. Как бы занята не была жена, она обязана соблюдать должный этикет и не позволять себе такой оплошности. Опоздала на целых полчаса! Да где это видано?       — Простите моё позорное поведение, такого впредь не повторится, — тихим голосом произнесла девушка, снимая тягама с кипящей водой.       Кипяток с тихим булькающим звуком разливался в чаши. Густой пар поднимался, разнося аромат по комнате. Помешивая светло-зелёную смесь с помощью тясэн, Охико чувствовала на себе усовещивающий взгляд женщины. Бывало, у девушки складывалось впечатление, что гейша недолюбливает её. И дело не только в промахах и ошибках. Было что-то ещё. Но Курихара впервые увидела Асано, когда та пришла давать уроки этикета.       За церемонией следовало вести лёгкие беседы о цветах, что росли под небом, согревающим нутро чае или поэзии, ласкающей душу. Все дела и проблемы давно должны были остаться за порогом, как и статус человека. Но в случае с Асано, так не получалось. Она словно искала повода для того, чтобы пристыдить Охико за что-то. Атмосфера всегда была напряжённой до предела.       — Уж постарайся, — произнесла женщина. Принимая чашу с горячим чаем из рук девушки. — Через две недели состоится церемония бракосочетания, будь добра, не опозорься.       Курихара сжала губы в тонкую полоску, сдерживая колкости, что рвались наружу. За этими хлопотами, нахлынувшими паводком, она перестала вести счёт дней. Каждый вечер обрушивал на неё обвал усталости: ноги подкашивались, разум тонул в мутном мареве, руки дрожали не столь от усталости, сколько от веса принимаемых решений. Даже хроники Такаяма, что с низким поклоном преподнёс Ямада, пылились в углу. Не было сил прикоснуться к переплёту, не то что разгадать прошлое нового дома. Она засыпала без снов, едва голова касалась подушки. Трудности душили, но гордость заковала язык, не позволяя просить о помощи. Только Кико была её опорой, но даже её знания не были полны. Служанка разбиралась в хозяйстве, но откуда ей знать толк в дорогих шелках или канзаси?       Каждый день из неё формировали нечто, что должно быть идеально. Курихара внимала словам, но казалось, что это слишком. Она понимала, что ошибки были и непростительно было их допускать. Девушка чувствовала себя в омуте, тянувшим на дно. А мысли упорно твердили о том, что со всем она должна справиться сама. Ответственность тяжёлым одеялом ложилась на плечи. Сдавливала грудь и не давала вздохнуть. Охико казалось, что она задыхается.       — Чего же ты молчишь? Представь, что я — твой муж, развлеки меня разговорами, — голос Асано звучал лезвием по шёлку. — Если господину Тецуо будет не о чем с тобой говорить за чашкой чая, он уйдёт на сторону к другой девице.       Охико выдохнула, чувствуя, как раздражение стучит в висках. Быть женой аристократа или самурая — ходить по лезвию. Одно неверное слово — и ты рассечена, но молчание тоже ранит, оставляя невидимые шрамы. Должна быть золотая середина, которая бы создавала тропинку между супругами. Отношения — хрупкий сад, где каждый цветок требует заботы, а один сорняк может всё испортить. Но Охико видела её брак с Тецуо — садом, где росли не цветы, а колючие сорняки.       — Госпожа Асано, отчего же вы так невзлюбили меня? — под тяготами сомнений, девушка решила всё же задать этот вопрос, что созрел ещё давно. — Вижу ведь, не из-за моих ошибок.       — Однако же, ученица мне досталась чуткая. Авось, не всё с тобой потеряно, — со вздохом произнесла женщина и продолжила уже более спокойным тоном: — Дочь у меня была твоего возраста. Должна была она выходить замуж пять лет тому назад. Очень уж по нраву ей пришёлся избранник.       Охико внимательно слушала, удивляясь такому откровению со стороны строгой гейши. Когда бы ещё она смогла услышать что-то о её жизни? Женщина, отставив на низкий столик чашку, продолжила:       — Да вот только отказал он ей. Не смотря на богатство и приданное, что мы могли ему предложить, он предпочёл выбрать другую моей девочке. Наши кланы давно сотрудничали, но для юноши она словно не существовала, — девушка услышала толику грусти в голосе рассказчицы. — Я ведь с самого детства готовила её к этому. Это должно было стать самым важным событием в её жизни, о котором та мечтала. Уж не знаю, что взбрело в голову отцу того юноше, что решил подыскать другую. Молвил он о том, что кандидатура Акико не подходит его сыну.       Девушка слушала женщину, представляя чувства, которые пережила Асано и её дочь. Тяжело видеть, как счастье твоего ребёнка не случается. И тяжко пришлось девочке, чью любовь отвергли.       — Что же стало с вашей дочерью? — почти шёпотом спросила Охико. После недолгого молчания гейша промолвила:       — От горя неразделенных чувств она приняла постриг и ушла в монахини, говоря, что более жизни своей не видит у мира, — от горечи в тоне Асано, Охико самой сделалось печально на душе. — И больше я её не видела.       Курихара хотела произнести слова утешения или извинений за то, что начала этот разговор. Но по печальному выражению лица женщины поняла, что этим, её дочь всё равно не вернуть. А потому и нечего зазря воздух сотрясать. Она лишь сочувственно кивнула головой, опуская взгляд в остывший чай.       — Интересно ли тебе, что стало с тем юношей? — её голос приобрёл остроту, а взгляд мельком прошёлся по Охико. — Совсем скоро он женится.       Девушка несколько раз моргнула, сбрасывая нелепые подозрения, закравшиеся ей в голову. Она поставила чашку на столик, складывая руки на коленях.       — На ком же? — молвила она хриплым голосом. Но многозначительный взгляд Асано, что въедался чуть ли не в душу, дал понять, что подозрения Охико верны. — Не может…       — Ещё как может, — с подавляемый ухмылкой произнесла женщина. — Ты заняла место моей Акико, забрала то счастье, о котором она мечтала, а теперь же, подумай и ответь на свой вопрос сама.       После этого разговора в чайном домике, Охико не проронила и слова — голос застыл льдом. Она лишь молча проводила Асано до ворот, где тени деревьев перечеркнули её фигуру. «Стало быть, я виновата в её несчастье?» — девушка ощущала, как камень вины давил душу. Заняла её место. Девушка ощущала себя несколько потеряно после признания гейши. Словно горе женщины тенью прилипло к спине Охико.       Весь вечер она была рассеяна, подобно осеннему листу, что не решался упасть. Вопросы слуг звенели в голове — бессмысленный звук. Её мысли вились паром, оседая каплями вины.       Она не хотела этого, не просила судьбы о таком повороте, но он настиг её, вгрызаясь в шею. К ней, а не к той, кто страстно желала и жила этим. Уж Охико понимала, какого это, когда судьба жёстко бьёт тебя по лицу, лишая всего. Несмотря на свой нрав, Курихара действительно было жаль бедняжку. Видел Ками, не желала она никому зла.       «Не моё место…» — повторяла она, глядя на искривлённое отражение в пруду. Внутри бушевала буря: жалость к чужому горю, боль из-за собственной беспомощности, вина. Кулаки отчаянно сжимались.       Тецуо. Его имя звучало пустым эхо — ни страсти, лишь пустота и отторжение. Охико не знала, желал ли он этого, но его глаза не искрились решимостью или протестом. Он был рекой, что не выбирает себе русло. Возможно, и он тоже был заложником своей судьбы.       Решение, принятое за них, стало стеной из бумаги сёдзи — тонкое, но непреодолимое. Охико знала, что если даже разорвать эту преграду — за ней будет ещё одна, крепче. Традиции, обычаи, долг — три меча были скрещены над её головой. Их лезвия угрожающе сверкали кровавым блеском. Судьба смеялась, расписывая её жизнь в свои тона, кисти к которым было невозможно подобрать.       Загадкой оставалось только то, почему выбор Таттобу пал на Охико? У неё не было несметных богатств. У неё не было золотых нитей, что переплетались со знатными людьми, её родина была далека от столицы, в зимней стуже. О таком теплящемся в груди чувстве, как любовь, не могло идти и речи. Охико была далека от этого, как холодная луна в безмолвную ночь. Казалось, что и Тецуо был далёк от этого.

***

      Было уже затемно, когда он вернулся в поместье — тени деревьев тянулись за ним, цепляясь за полы кимоно. Двор замер в ожидании. Нынче была не просто ночь — воздух гудел от подозрений. Шёпот заговоров в тёмных углах, казался реальнее звёзд на небосводе. Его задержал наказ свыше: все подразделения императорской охраны должны усилить дозоры. Никого не впускать и не выпускать. Каждый шаг — на вес золота, каждый взгляд — остриё катаны.       Тецуо снял пыльные доспехи, чувствуя, как тело отозвалось тупой усталостью. Служивые из Тайра давно уже превратились в пьяных петухов, распевающих баллады о своей славе, пока другие выполняли их обязанности. Он помнил, как ненавидел таких в юности — тех, кто сидит в тепле, пока другие рвут свою плоть о сталь. Но теперь сам стал одной из ниточек этой паутины, что вела к трону, а сорвать её — значило обрушить крышу себе на голову.       Дворец, где он провёл день, казался не храмом власти, а клеткой для зверей. Глаза стражников — лезвия, готовые вонзиться в каждого. Шёпот — громче, ведь в нём могла крыться измена. Тецуо, как охотник, выслеживал тени, что быстро неслись вперёд. Каждый донос, каждая жалоба простолюдина — яд, что отравлял империю в её сердце.       Смотреть на бесчинства Тайра было всё равно, что наблюдать, как дождь смывает белоснежный снег — грязь поднимается с глубин, оставляя после себя лишь разложение. Страдали невинные: крестьяне, чья жизнь была хрупким соцветием персика в метель. В стенах Запретного города творилось такое, что даже тени прошлого содрогались. Тецуо чувствовал, как столица гниёт.       Его отец уже много лет планировал устроить государственный переворот. Первый этап — притворная верность Хэйке. Второй — наращивание силы, будто паук плетёт нити мнимой преданности, что может в любой момент оборваться. Третий — союз с монахами и мелкими кланами, тень, что поглотит свет, если они сольются в одно. И, наконец, четвёртый — удар, спрятанный в рукаве, готовый обрушиться, когда враг ослабнет.       План был прост, как резьба по дереву, но в каждом узоре была мелкая заноза, норовившая вонзиться в кожу. Тецуо понимал: заручиться поддержкой мелких кланов, монахов — не стратегия, а самоубийство. Даже Хэйке так не поступали. Он смотрел, как Тайра громили дома, а крестьяне шептали проклятия в тени сёдзи. Каждая крупица страха падала в кувшин ненависти — предвестницы бунта.       За его отсутствие мир не остановился. На столе его кабинета пылилась кипа отчётов — долг, что холодил пальцы. Среди них были и письма от отца. Слова в них — сухие листья осени под ногами. Это были вести с границ — острые зубья, норовившие впиться в плоть.       «Клан Сато укрепляет позиции на севере. Следи за их передвижением. Крестьяне из деревушки Кадзуси, близ западных границ бунтуют. Подави восстание до начала сезона дождей».       Тихий стук, словно дуновение ветра, нарушил тишину его покоев. Он обернулся и узнал в поздней гостье личную прислугу Охико — Кико. Она тихой поступью зашла в его обитель, не поднимая глаз.       — От леди Охико — тихо произнесла она и, с низким поклоном, протянула ему свёрнутый свиток.       Тецуо принял пергамент и уголок его губ слабо дрогнул. То была не улыбка, а облегчение. Он дал ей простое задание. По сути, это была её обязанность. И вот, к концу дня, его поручение, выполненное, было у него в руках. Порядок, к которому он стремился. Такаяма дал ей это поручение как дань уважения. «Скорее всего, она указала несколько имён из её клана, возможно близких подруг…» — думал он. Лёгким, отточенным движением, он развернул свиток.       Но вместо аккуратных строчек с именами пред ним предстала белизна пергамента. Пустота смотрела на него с укором и насмешкой.       Пусто?       Ни единого иероглифа, ни намёка на мельчайшее пятнышко туши. Ощущение, словно к свитку не притрагивались вовсе. Лишь ослепительная чистота рисовой бумаги в слабом свете свечи.       Тецуо не шевельнулся. Его взгляд вперился в эту пустоту, словно пытался пройти мимо неё и увидеть что-нибудь. Но под его цепким взглядом, пергамент всё так же оставался чистым. И сквозь это «ничего», в его утомлённое сознание, медленно просачивалось холодное раздражение.       Это был не просто отказ в исполнении данного им поручения. Это был вызов. Молчаливый, холодный вызов ему и его системе. Она не кричала, не устраивала скандалов. Она поступила… никак. Совершенно ничего не сделала. Его слова обратила в ничто одной лишь пустотой.       Тецуо не скомкал свиток. Не порвал его и не выбросил. Он опустил руку с пергаментом на столешницу и очень медленно провёл ладонью по лицу. Его глаза были закрыты.       «И вот это моя будущая жена… Женщина, бросающая вызов там, где не следовало. Которая не может выполнить простейшую просьбу, не приказ даже».       Колючее раздражение зашевелилось где-то внутри. Оно царапало, впивалось шипами, поднимало свинцовую пыль. Но выпускать его не было смысла. Тецуо не собирался кричать или, хуже того, бить её. Это всё равно, что пытаться потушить огонь криками — бесполезно и недостойно. Сегодня он явно не намеревался находить стратегическое решение подступа к крепости под названием «женская упрямость».       С тихим, выражавшем всю усталость своей ноши вздохом, он подошёл к низкому столику, где стояли письменные принадлежности. Его движения были точными, выверенными как всегда. Он выбрал маленький свиток, служивший для передачи коротких посланий, обмакнул кисть в тушь. Его почерк был резок, непреклонен в своём посыле, строгим:       «Переписать сутру о терпении. Десять раз. Вдумчиво. От начала до конца. К утру».       Без подписи, без обращения. Теперь же — приказ. Наказание, соответствующее проступку. Он не лишал её еды или свободы передвижения. Он лишь хотел, чтобы она потратила немного времени на занятие, к которому требовалась лишь капля терпения — то, чего ей, по его мнению, не хватало.       Когда по его зову появилась служанка (не Кико), Тецуо передал ей оба свитка — его и пустой. В дополнение он вручил ещё и ту самую сутру о терпении. Она была достаточно объёмной и длинной. Как раз то, что требовалось для перевоспитания строптивых.       — Передай это госпоже Охико, — его тихий голос был лишён эмоций.       Дверь закрылась. Тецуо вновь устало вздохнул. Он остался один в тишине своего кабинета, но перед глазами всё ещё стояла белизка свитка, похожая на призрак. Этот брак обещал быть долгой и утомительной кампанией, где главный враг находился не за пределами поместья, а в его стенах. Такаяма глухо усмехнулся. Враг ли? Скорее неуправляемое пламя, не дающее подступиться.       Следующим утром он увидел на своём столе новый, аккуратно подвязанный лентой толстый свиток. Сомнений не было — сутра, переписанная десять раз. Он надеялся. Возможно, она всё же осознала свою оплошность пред таким наказнием.       Перепись предстала перед ним мелким, аккуратным почерком. Сутра была переписана безупречно. Каждый иероглиф идеален, ровен, чёток, будто выведен умелой рукой монаха. Тецуо показалось, что в эту работу она вложила всю свою энергию, которую должна была потратить на обязанности. Уголки губ слабо дрогнули в улыбке.       Пока взгляд не упал на поля.       Там, мелким, не менее изящным, но всё же видным почерком, она начертала танка:

«В клетке золотой птица бьётся,

Грозя лишиться крыльев, в ввысь голубую рвётся.

О, дайте мне знания ветров, что летят средь облаков.

Умчаться бы мне прочь, где нет ни «надо», ни «должна»,

А лишь свобода и бесконечные края».

      Тецуо замер. Улыбка опала. Он перечитал строки один раз. Затем ещё раз, медленнее, вчитываясь в каждый иероглиф, дабы понять, что не ошибся.       Наглость.       Она нагло и изощрённо насмехалась над ним. Над его приказов в самом его корне! Она не просто подчинилась, она использовала его наказание как возможность для нового вызова. Плюнула ему в лицо своим протестом, своим гимном о свободе. Её «золотая клетка» — это его дом, его правила, он. Пальцы непроизвольно сжали края свитка. На бумаге появились изломы. Раздражение сменилось ледяным гневом, комом вставшим в горле. Этот вызов был куда более дерзкий, чем пустой свиток.       Но Тецуо, всё же, был стратегом и аналитиком. Он имел в подчинении ни много, ни мало — сотню солдат. Не малая часть его тактик была успешна, а вражеская — проанализирована и разбита. Тецуо всегда ставил превыше всего неизменный порядок, систему, где всё последовательно и одно — подчиняется другому. Он жил этим. И вот, внезапный ураган пытался нарушить его тщательно выстроенный уклад жизни. Недопустимо.       Как она это сделала? Сутра была переписана идеально, да ещё и несколько раз. Выходит, она потратила достаточное время на это, как минимум — целую ночь. И даже так, в ней нашлись сила и смелость, чтобы с такой каллиграфической тщательностью, со своим мастерством владения кистью, добавить средь священного писания свой бунт. Это действительно требовало не малой силы духа, хладнокровия и расчёта. И нет, то не было похоже на истерический выпад. Это был точечный удар. Это… «Достойно уважения…» — мелькнувшая неожиданная мысль была тут же отброшена.       Он ещё раз взглянул на строчки, так резко и неправильно выделяющиеся среди священного писания. И что-то в её бунтарских строках не давало ему покоя…       Она, его будущая жена, хотела получить знания и свободы. И он был этому помехой — клеткой в золотой оправе, о чьи прутья гордая птица ломала крылья. Он не был для неё господином или будущем мужем, нет. Он был для неё тюремщиком.       Ясная, но одновременно с тем, ноющая мысль отяготила его. Тецуо не знал её. Он видел лишь фасад и не задумывался о том, что за ним. Курихара была для него обязанностью, долгом, субъектом в этой брачно-договорной политике. Как и он тоже. И здесь, в этих нескольких строчках о свободе сквозила нотка её души. Того, что не дано ему увидеть, а ей показать. Такаяма подозревал, что она оставила эту танка не специально для него. Ему вообще не дано заглянуть за этот фасад гордости и непослушания.       Что-то на мгновение тихо шелохнулось в нём, словно еле ощутимый поток ветра потревожил лепесток. Вина? Нет, самурай не должен испытывать вину за исполнение своего долга. И это постулат его кодекса самурая. Так, что же это было?       Звонкое чириканье заставило его обернуться к окну. Маленькая синица живо перебирала своими лапками по подоконнику, даря своё пение этому миру. Её тёмные, но такие живые глазки уставились на Тецуо. Она словно ждала ответ на какой-то свой вопрос. Он не шелохнулся, продолжая смотреть на маленькое существо, что трепыхалось на белом свету.       Птица, чей удел лететь высоко в небе — сидит в клетке, где ей суждено чахнуть остаток жизни. И тяжёлое понимание того, что он причастен к этому — вот, что крутилось где-то глубоко внутри него.

6-й день 5-го месяца 1183-го года. Округ Хэйан-кё, поместье Такаяма.

      — Госпожа, пора вставать, сегодня у вас важный день, — голос Кико пробрался сквозь пелену сна, на что Охико нахмурилась, пытаясь отмахнуться рукой.       — Что? Какой день… — сонно проговорила девушка, пытаясь раскрыть заспанные глаза.       — Как же, — служанка тихо задвинула за собой сёдзи, подходя к футону Охико. — Сегодня ваша церемония бракосочетания.       Сначала девушка хотела посмеяться и лечь обратно спать, думая, что это всего лишь дурной сон. Но реальность — не туман, что может рассеяться с первыми отблесками утренней зари. Осознание, что этот день настал, накатило волной, заглушая все звуки вокруг. Сон как рукой сняло и вот, Охико уже подскакивает с постели, рывком отодвигая оконную раму. Солнечный свет только-только занялся, а потому утренняя прохлада приятно ощущалась.       — Вам нехорошо? — обеспокоенная Кико оказалась сразу же рядом.       Курихара глубоко вздохнула, набирая побольше воздуха. Неприятное волнение оседало спазмами в животе, а к горлу подступила тошнота.       — Да… — прохрипела девушка. — Принеси воды…       — Секунду, — кивнула Кико, стремительно направляясь к выходу из комнаты.       Охико сползла по стене на пол, прикрыв глаза. Руки мелко подрагивали, а по виску стекала капелька пота.       — Вот и наступил этот момент, — тяжело проговорила она, переводя взгляд на церемониальное кимоно.