Шинсо Юко. Причуда: Смерть

      Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленной, тягучей волной тошноты. Я лежал на холодном кафеле, и первым делом почувствовал запах. Затхлый, сладковатый запах старой плесени. Он стоял в горле комом, но был чужим. Так пах не мой дом.       Мой дом пах металлической пылью и угольной гарью. И одиночеством.       Я открыл глаза. Над головой — потрескавшийся потолок, жёлтый от времени. Я лежал в ванной. Маленькой, обшарпанной. Сердце заколотилось с немой паникой, знакомой до тошноты. Паника — это слабость. Дед бы хрипло выругался. «Соберись, тёртый, паника сжирает разум быстрее пули».       Последнее, что я помнил из той жизни — рёв мотора, не того мотора, не заводского, а лязг гусениц, плюющихся дымом. Белый, режущий свет. И тишина после.       С трудом поднявшись на ватные ноги, я шагнул к зеркалу. Оно было грязным, в разводах. И в нём на меня смотрел незнакомец.       Мальчик. Лет тринадцати, не больше. Худое, бледное лицо, слишком большие синие глаза с синяками под ними. И волосы… фиолетовые. Это был не я. Это был кто-то другой. Чужая кожа. Чужие руки — тонкие пальцы, заусенцы. Не мои руки, знавшие вес гаечного ключа и шершавость бетона.       Истерика, тупая и бесполезная, подкатила комом к горлу. Нет. Не может быть. Сейчас я проснусь в своей комнате, услышу скрип двери матери…       Чтобы убедиться, я сделал то, чему меня научили: проверил реальность через боль. Я медленно, почти не дыша, протянул руку. Указательный палец упёрся в холодное стекло. А потом я двинул его ниже, к своему настоящему, новому лицу, к глазу, который с ужасом смотрел на меня из зазеркалья.       Я надавил. Сначала слабо, потом сильнее, пока в глазу не потемнело, пока слёзы не выступили наружу. Боль. Настоящая, пекущая. Чёрт возьми… Это не сон. Это другая окопная реальность.       Отшатнувшись, я споткнулся и грохнулся на пол. Звон в ушах, резкая боль в копчике. Я сидел, обхватив голову руками, пытаясь загнать обратно крик. Своё держи при себе. Всегда сам.       И тут я услышал.       Сквозь шум в собственной голове пробился другой звук. Тонкий, прерывистый. Детский плач.       Мышцы напряглись сами собой. Знай, где можно спрятаться. Этот звук был неправильным. Он был здесь, в этой реальности, и он означал угрозу, слабость, проблему. Инстинкт, выдрессированный годами выживания, велел затаиться. Игнорировать.       Но это был не крик на улице. Это был плач в моём новом, чужом доме. Это было моё дело теперь.       Я встал, всё ещё пошатываясь, и, держась за стену, как когда-то держался за холодные стены подвала, вышел в коридор. Плач вёл меня. Он шёл из приоткрытой двери.       Я толкнул её. Комната была пустой. Не бедной — пустой, как моя старая жизнь после смерти деда. Голые стены, голый пол. И посреди этой пустоты — старая колыбелька. Она покачивалась с жалким скрипом.       Из колыбели доносился тот самый плач. Я подошёл, заглянул внутрь — и что-то старое, знакомое, и до жути чужое, сжалось внутри меня.       На тонком матрасике лежал младенец. Он был так мал. Его личико было красно и сморщено от крика. Он был совсем один. В этой холодной, пустой комнате. Без еды. Без воды.       Как я в той бомбёжке. Совсем один. — Эй… тише… — мой голос прозвучал хрипло, неуверенно. Я не умел утешать. Я умел только выживать.       Я протянул руки, дрожащие, неловкие, и поднял его. Он был легким, как пёрышко. Он замолк на секунду, удивлённо, и посмотрел на меня своими мокрыми глазками. И в них не было ни капли страха. Только доверие.       И в тот самый миг, когда я это понял, в моей голове что-то щёлкнуло. Не память, а острейшее, ясное осознание. Точка опоры. Всё это — завод, война, смерть — всё это было не просто так. Это была тренировка. Это была прививка. Чтобы я выжил здесь. Чтобы я мог защитить его. — Хитоши… — имя пришло само собой, как пароль. — Брат…       Я прижал его к себе, к своей груди, чувствуя, как его крошечное тельце согревает меня. Он уткнулся носом в мою шею, икнул. И в эту хрупкую, абсолютную тишину, в эту первую за две жизни минуту покоя, ворвался Он.       Голос. Холодный, как сталь на морозе, и безразличный, как небо над родным городом. «Правда, что ли?» — прошипело у меня в черепе. — «Ты думаешь, нашёл себе цель?»       Я замер, инстинктивно прикрывая брата. В комнате резко похолодало. «Хм. Пусть будет по-твоему. Но запомни. Ничто не бывает просто так. За всё платят. За цель — особенно.»       По всему телу пронёсся разряд, от которого свело зубы. Лёгкие спазмировались, пытаясь вдохнуть воздух, которого вдруг не стало. Я задыхался, широко раскрыв рот, и из него, с противным шипящим звуком, повалил густой серо-белый пар. Он был ледяным. Он обжигал. Как та гусеница на мосту. Холодная и безжалостная.       Я падал. Пол уходил из-под ног. Темнота.       И последнее, что я услышал, был тот самый голос, полный древнего, безразличного злорадства: «Запомни мою жалость. Ты выжил там, чтобы служить мне здесь. Ты будешь страдать ровно настолько, насколько сильно теперь будешь цепляться за эту свою новую жизнь.»       Тишина.

***

      Предыдущая жизнь Тэра не была одной сплошной трагедией. Она была чёрно-белой, как старая киноплёнка, где светлые моменты тонули в густой, вязкой тени будней.       Его звали Артём, но все звали его Тэр. От слова «тёртый». Потому что он уже ко всему был привыкший. Он жил где-то на окраине промзоны в постсоветском городе, который медленно умирал вместе с своим градообразующим заводом. Воздух всегда пах металлической пылью и угольной гарью. Небо было низким и серым.       Его мать была тенью — уставшей, преждевременно состарившейся женщиной с потрескавшимися руками от работы на химчистке. Она его не била, но и не обнимала. Её любовь выражалась в миске борща на столе и чистой, хоть и заштопанной, форме в школу. Они не разговаривали. В доме стояла тишина, прерываемая только скрипом двери, когда она возвращалась с ночной смены.       Отца он не помнил. Тот испарился, как капля воды на раскалённой плите, оставив после себя лишь запах дешёвого табака и чувство стыда.       Школа была продолжением улицы. Жесткая, как наждак. Здесь выживал тот, кто был либо сильнее, либо незаметнее. Тэр выбрал второе. Он научился растворяться в толпе, не встречаться глазами, тихо сидеть на задней парте, делая вид, что конспектирует. Его тетради были заполнены не формулами, а эскизами — угловатыми роботами, сломанными машинами, мрачными пейзажами родных трущоб. Рисование было его единственным побегом.       Его не буллили целенаправленно. Его просто не замечали. Он был мебелью. И он предпочитал, чтобы так и было. Лучше быть никем, чем жертвой.       Единственным светлым пятном был его дед, ветеран-афганец, живший в такой же хрущёвке этажом ниже. Старик с потрескавшейся, как старый кожаный ремень, кожей и ясными, жёсткими глазами. Он не рассказывал байки о войне. Вместо этого он учил Тэра выживать. — Руки из плеч, парень, — хрипел он, показывая, как правильно держать паяльник или затачивать нож. — Не жди, что кто-то придёт и сделает. Сам. Всегда сам.       Он научил Тэра простым, солдатским истинам: всегда имей при себе нож, даже если это просто складник; знай, где в твоём районе можно спрятаться; никогда не доверяй громким словам — смотри на дела; своё держи при себе. Чувство голода — это слабость. Холод — это дискомфорт. Боль — это информация. Бойся только паники. Она сжирает разум быстрее пули.       Дед умер тихо, одной зимней ночью. Тэр нашёл его утром, холодного, но спокойного. В квартире пахло лекарствами, махоркой и одиночеством. С тех пор мир стал ещё более чёрно-белым и беззвучным.       После школы не было ни института, ни работы. Был «завод», куда он устроился разнорабочим. Месил грязь в цехах, таскал тяжести, слушал усталый, озлобленный мат таких же, как он, потерянных мужчин. Они пили дешёвый портвейн из горла после смены, чтобы заглушить внутреннюю пустоту. Тэр не пил. Он видел, как алкоголь медленно убивал его мать, превращая её в совсем уж безвольную тень.       Он просто работал. Копил деньги на какие-то призрачные «курсы». Мечтал сбежать из этого города-призрака. Мечтал рисовать. Мечтал о тишине, которая не будет давить на уши.       Война пришла неожиданно. Не с парадов и патриотических передач, а с нарастающего гула в небе, который сначала приняли за грозу. Потом — за учения. Потом стало уже поздно.       Помнит гулкий удар где-то на окраине. Помнит, как дрогнули стены его хрущёвки. Помнит первый панический бег в подвал, запах страха, смешанный с запахом влажного подвала и человеческих тел.       А потом был тот день. Он пошёл через пустырь к дому деда — проверить, не осталось ли там чего-то ценного, может, старые инструменты… Надо было выживать.       Он не услышал прилёта. Только внезапный, оглушающий рев, от которого земля ушла из-под ног. Его отбросило взрывной волной, он ударился головой о бетонную плиту. В ушах звенело. Он попытался встать, мир плыл, залитый красной пеленой. И тогда он увидел её. Тень, накрывающую солнце. Гусеницу танка, плюющуюся дымом, плывущую прямо на него, не замечая его, как не замечают муравья.       Он не успел испугаться. Не было времени на осознание. Только последняя, обжигающая мысль: «Так вот и всё? Всё это… ради этого?»       И белый свет. Режущий. Абсолютный. Стирающий всё.       А потом — запах плесени в чужой ванной. И отражение в грязном зеркале.       Именно поэтому, найдя Хитоши в той пустой комнате, он не сломался окончательно. Потому что его старая жизнь научила его главному: когда мир вокруг — это хаос и боль, нужно найти цель. Зацепиться за что-то маленькое и хрупкое, что нужно защищать. Это даёт смысл. Это даёт силы.       Его дед выжил в Афгане, потому что верил, что должен вернуться к семье. Тэр выжил в своих личных окопах, потому что не к кому было возвращаться. Теперь у него есть Хитоши. Этот маленький, беспомощный комочек — его новая точка опоры. Его причина не сдаться. Его война. И он будет вести её так, как научил дед: без паники, без лишних слов, с холодной яростью загнанного в угол зверя, который знает, что терять ему уже нечего.

***

      Тишина была недолгой. Её разорвал оглушительный рёв собственного сердца, выскакивающего из груди. Я лежал на том же холодном полу, но уже один. Хитоши исчез.       Паника, противная, липкая, снова попыталась подняться по горлу — но я сгрёб её в комок и затолкал поглубже. Паника — смерть.       Дедов голос прозвучал в голове чётко, будто он стоял рядом. «Надо искать. Системно. Методично. Как прочёсывали кишлаки».       Я попытался встать — тело не слушалось, мышцы дрожали мелкой, предательской дрожью, словно после разряда электрошокера. Слюна во рту отдавала странным металлическим привкусом, как будто я лизнул батарейку. Я протёр лицо — кожа была влажной от испарины, холодной и липкой.       С трудом поднявшись, я прислонился к стене. В голове гудело, в висках стучало. Я заставил себя сделать первый шаг. Потом второй. Ноги были ватными, но держали.       Он не мог просто испариться. Его унесли. Или я...       Память ударила обрывком — ледяной пар, вырывающийся из моего рта. Неконтролируемый спазм. И дикое, животное желание, выкрикнутое каждой клеткой: «ОТОДВИНЬ ЕГО! ОТОЙДИ ОТ НЕГО!»       Неужели... это сработало?       Я вывалился в коридор, озираясь. Пусто. Тишина давила на уши, становясь звенящей. И тут до меня донёсся звук. Тот самый. Слабый, но уже знакомый всеми фибрами души писк. Не из комнаты. Откуда-то справа. Из кухни.       Я поплёлся на звук, держась за стену. Дверь на кухню была приоткрыта. Я толкнул её плечом.       Хитоши лежал посреди голого, грязного линолеума. Он был цел. Он был жив. Но он не плакал. Он лежал неподвижно, лишь губы его беззвучно шевелились, а сам он был... холодным. Ледяной холод исходил от его кожи, пробираясь к моим пальцам, когда я протянул к нему руку. Он был словно кукла, высеченная изо льда.       Облегчение, смешанное с ужасом, ударило по ногам так, что я едва не рухнул рядом. Это был я. Моя сила. Моё желание спасти его обернулось этим. Я не просто прикоснулся к смерти — я окутал его ею, пронзил до косточек этим ледяным тленом.       Ты сделал это. Своим же спасением. Ты мог убить его.       Мысль была холодной и точной, как удар ножом. Этот дар — не спасение. Это минное поле, и я уже сделал первый слепой шаг, едва не взорвав то, что дороже всего.       Я подошёл, опустился на колени и снова взял его на руки. Он был легким и неестественно холодным. Он слабо захныкал, и это был самый прекрасный звук на свете — значит, жизнь ещё теплилась в нём. В его взгляде, устремлённом на меня, не было упрёка. Только безграничное доверие, которое сейчас жгло меня изнутри сильнее любой ненависти. — Прости, — прохрипел я, прижимая его к своей груди, пытаясь согреть хоть каплей собственного тепла. — Прости. Больше не повторится. Обещаю.       Я не знал, как могу это обещать. Но я должен был. Это был единственный договор, который имел смысл в этом новом, безумном мире.       Он утих, уткнувшись мне в шею. Я сидел на холодном полу кухни, в полной тишине, и держал его. Мою точку опоры. Мою причину. И мою самую большую, ужасающую уязвимость.       Голос Смерти умолк. Но его предупреждение висело в воздухе, как запах озона после грозы, впитываясь в кожу, в лёгкие, в самое нутро. «Ты будешь страдать ровно настолько, насколько сильно теперь будешь цепляться за эту свою новую жизнь».       Цепляться? Нет. Я не буду цепляться. Я буду драться. Учиться. Контролировать эту проклятую силу. Как дрался всегда. Только теперь ставки стали неизмеримо выше.       Я поднялся, укачивая на руках своего ледяного брата. Надо было найти тёплую воду, ткань, чтобы согреть его. Первый этап выживания — разведка. И первый урок был усвоен.       Я был больше не Тэр. Я был Шинсо Юко. И я только что чуть не убил единственного, кто имел значение, самой силой, которая должна была его спасти.