Шинсо Юко. Причуда: Смерть

      Покой длился ровно до рассвета.       Первые лучи солнца, бледные и равнодушные, пробились сквозь грязное окно в кухне, куда я занес Хитоши. Ночь мы провели в углу, на свернутом старом одеяле. Я не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждому его вздоху, к каждому шороху в скрипучем доме. Его холод постепенно отступил, сменившись тревожным, но живым теплом. Он спал, и я завидовал ему.       Мой разум, отбросивший наконец шок, методично, по-старому, принялся анализировать обрывки памяти этого тела. Шинсо Юко. Тринадцать лет. Мать — Михоко, мертва. Причуда… Промывание мозгов. Отец — Хаджиме, жив. Причуда… Бессонница. Работает в больнице. Воспоминания о нём были смазанными, отдававшими спиртным, перегаром и тяжёлой, гнетущей тишиной, прерываемой внезапными вспышками гнева.       И ещё одно воспоминание, острое, как заноза. Документы. Секретные бумаги отца, спрятанные в кабинете. Любопытство старшего Юко, его попытка узнать правду. И расплата — ремень по спине, до мяса, до крови. Шрамы на моей — на нашей — спине заныли призрачной болью.       Я осторожно поднялся, чтобы не разбудить брата. Надо было найти еду. Воду. Составить карту этой новой территории, оценить угрозы. Я двигался бесшумно, как привык на развалинах своего города, инстинктивно избегая скрипящих половиц.       Холодильник гудел натужно, как больной зверь. Внутри — полбутылки молока — я понюхал — скисшее, банка какого-то маринованного овоща и пачка дешёвого маргарина. В шкафу — полпачки риса и засохшие крошки. Ни детского питания, ни смесей.       Беспросветная, убогая нищета.       Я нашёл относительно чистую кастрюлю, собираясь сварить хоть какую-то кашу, как вдруг скрипнула входная дверь. Потом — тяжёлые, неуверенные шаги, удар плечом о косяк, сдавленное ругательство.       Он вернулся.       Сердце застучало где-то в горле. Я замер у плиты, затаив дыхание, всем существом ощущая приближение опасности. Я был как зверёк в норе, чувствующий приближение хищника.       В дверном проёме кухни возник он. Хаджиме Шинсо. Мужчина лет сорока, но выглядевший на все пятьдесят. Помятая медицинская униформа, испачканная чем-то тёмным. Тёмные, ввалившиеся глаза с красными прожилками, невидяще уставленные в пространство. От него тянуло спиртом, потом и чем-то химически-медицинским. Он шагнул в кухню, не замечая меня, и потянулся к раковине, чтобы набрать воды.       И тут его взгляд упал на меня. На секунду в его глазах мелькнуло простое непонимание. Кто этот подросток на его кухне? Потом сознание вернулось, и взгляд помутнел от знакомой, привычной злобы. — Ты… — его голос был хриплым, проржавевшим. — Что ты тут делаешь, уродец?       Я не ответил. Я просто смотрел, оценивая расстояние, пути к отступлению. Его глаза скользнули по мне, по кастрюле на плите, и наконец — на одеяле в углу, где спал Хитоши. — Что это? — он сделал шаг в сторону брата, и по моему телу пробежала холодная волна. — Что этот кричащий кретин тут разлёгся?       Он наклонился, и его рука, огромная, с жёлтыми от никотина пальцами, потянулась, чтобы дёрнуть одеяло.       Я не думал. Я двинулся. Не вперёд, а вбок, перекрывая ему путь, становясь между отцом и братом. Всё моё существо сжалось в один стальной пружинный механизм. Своё держи при себе. Защищай.       Хаджиме замер, удивлённо подняв брови. Эта стойкость, это молчаливое неповиновение были ему в новинку. — Двигайся с дороги, — просипел он, и запах перегара стал гуще. — Или я тебя подвину.       Он сделал ещё шаг, и его рука взметнулась для удара. Не по Хитоши. По мне.       И в тот же миг в квартире оглушительно зазвонил телефон. Старый, проводной, с дисковым номеронабирателем, висевший в коридоре.       Звонок был как удар хлыста. Хаджиме вздрогнул, рука замерла в воздухе. Он обернулся на звук, пробормотав что-то невнятное, и, пошатываясь, побрёл на звонок.       Я остался стоять, как вкопанный, кровь стучала в висках. Я слышал, как он снял трубку, хрипло буркнул: «Але?» Потом его тон резко изменился. Голос стал выше, подобострастным, виноватым. — Да, да, я понимаю… Проспал, виноват… Сейчас выезжаю!       Трубка грохнулась на рычаги. Послышалась ругань, шум надеваемой куртки. Потом — хлопок входной двери. Он ушёл. Сорвав на мне свою злость, но не успев её реализовать. Тишина снова заполнила дом, но теперь она была другая. Густая, отравленная страхом и ненавистью.       Я медленно разжал кулаки, на ладонях отпечатались полумесяцы от ногтей. Я подошёл к окну, отодвинул занавеску. Из дома вывалился Хаджиме, сел в видавший виды автомобиль и уехал, натужно ревя мотором.       Он уехал на работу. Оставив нас. Снова.       Я опустил занавеску и повернулся к комнате. К спящему брату. К пустой кастрюле. К этому дому-ловушке.       Внутри что-то перещёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.       Страх сменился холодной, ясной решимостью. Это не жизнь. Это медленное умирание. Он не отец. Он — угроза. Угроза для Хитоши. Угроза для меня.       Я подошёл к телефону. Трубка была тёплой от его прикосновения. Положил палец на рычаг диска. Всегда имей план. Всегда наноси удар первым.       Я набрал номер больницы, который выудил из памяти Юко. Девушка на том конце провода ответила бодрым, но сонным голосом. — Алло, центральная больница, вас слушают?       Я сделал свой голос максимально похожим на голос испуганного, встревоженного ребёнка. Тоненьким, дрожащим. — Здравствуйте… это сын Хаджиме Шинсо… Он… он не может подойти… ему очень плохо…       Я сделал паузу, чтобы моё дыхание стало прерывистым, будто я плачу. — Он… он весь трясётся, и от него пахнет странно… Я не знаю, что делать!       Я положил трубку, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось, но уже не от страха, а от адреналина. Ход сделан. Я не знал, что будет дальше. Может, приедут коллеги. Может, скорая. Может, полиция. Неважно. Главное — нарушить его привычный порядок. Посеять хаос, в котором легче выжить. Посмотреть, как он будет выкручиваться.       Я вернулся на кухню, к плите. Руки больше не дрожали. Я включил конфорку, насыпал в кастрюлю риса. Надо было кормить брата. Надо было готовиться.

***

      Я стоял у плиты, помешивая рис мутной водой, и слушал. Слушал завывание сирен, которое росло с каждой секундой, вгрызаясь в тишину трущобного района. Они ехали сюда. Значит, в этой реальности система работала быстрее, чем в моей прошлой.       Хитоши заворочался на одеяле, хныкая от резких звуков. Я выключил огонь, подошёл и взял его на руки. — Тихо, — прошептал я ему, прижимая к себе. — Всё хорошо. Это для него.       Я не знал, кому именно я это говорил — ему или себе. Моё сердце билось ровно, без паники. Был только холодный, выверенный расчёт. Я выбрал позицию — встал в дверном проёме между кухней и прихожей, чтобы видеть входную дверь, но самому оставаться в тени.       Машины резко затормозили у нашего дома с визгом шин. Двери захлопали. Через мгновение в дверь постучали. Твёрдо, без лишней агрессии. — Вас беспокоит полиция! Откройте, пожалуйста!       Я сделал вид, что сомневаюсь секунду, потом потянул за щеколду.       В проёме стоял не один человек. Трое. Двое в полицейской форме — молодой, нервный, и постарше, с усталым, ничего не выражающим лицом. И между ними — женщина в строгом костюме, с планшетом в руках. Социальный работник. Я узнал этот взгляд — видящий статистику, а не людей. — Здравствуй, — сказала она первой, её голос был ровным, профессионально-сочувствующим. — Это дом Хаджиме Шинсо?       Я кивнул, специально широко раскрыв глаза, изображая испуг. — Да... это папа... — Вы звонили, — сказал старший полицейский. — Говорили, что ему плохо. Мы приехали проверить. — Он... он уже ушёл на работу, — я специально сделал голос тихим, запинающимся. — Ему позвонили... и он уехал. Он сказал, что всё в порядке.       Соцработница и полицейские переглянулись. Идеальная картина: испуганный ребёнок, дома один, отец-алкаш сбежал с места «происшествия». — А где твоя мама? — спросила женщина, уже зная ответ.       Воспоминание ударило, как нож: её улыбка, тёплая, но всегда с грустинкой. Запах её духов, смешанный с запахом больничного антисептика. И тихий шёпот отца, когда он думал, что я сплю: «Твоя проклятая причуда, Михоко! Она погубила нас всех!»       Я опустил глаза. — Её нет. — А это кто? — младший полицейский указал на Хитоши в углу комнаты, куда я успел его положить перед тем, как открыть им дверь. — Мой брат. Хитоши.       В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая только кряхтением ребёнка. Соцработница сделала шаг вперёд, заглядывая вглубь квартиры. Её взгляд скользнул по голым стенам, пустой кухне, задержался на скромной кастрюльке с рисом в моих руках. — Вы здесь одни живёте? — её голос смягчился на полтона.       Я лишь кивнул, прижимая к себе кастрюлю ещё крепче. Лучшая защита — это образ беспомощной жертвы.       Старший полицейский тяжело вздохнул. — Ладно. Сынок, ты уверен, что отец ничего тебе не сделал? Не обидел?       Я снова замер, изобразив короткую, но красноречивую паузу. Достаточную, чтобы они всё поняли сами, но не настолько длинную, чтобы это выглядело как театр. — Нет... Всё хорошо.       Они снова переглянулись. Молодой что-то пробормотал про «ситуацию на контроле». Соцработница достала из планшета визитку. — Возьми. Если что-то случится — сразу звони. В любое время. Хорошо?       Я молча взял картонку. Они ещё несколько минут постояли в неловком молчании, осматривая нашу «берлогу» взглядами, и наконец ушли. Машины завелись и, уже без сирен, удалились.       Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и прикрыл глаза. Первый этап пройден. Они теперь в курсе. Они отметили нас в своих отчётах. Это — слабая, но защита. Теперь, если с нами что-то случится, это привлечёт внимание. Хаджиме это должно быть понятно.       Я посмотрел на визитку в руке.

«Камино Аяко. Служба опеки и попечительства».

      Я сунул её в карман. Она могла пригодиться.       Внезапно снаружи донеслись грубые голоса, скрежет тормозов. Не полиция. Другая машина. Я подскочил к окну, отодвинул занавеску.       Возле нашего дома, криво припарковавшись, стоял потрёпанный седан. Из него вывалились двое. Тот, что за рулём — здоровенный детина с бычьей шеей и пустым взглядом. Его пассажир — тощий, нервный тип, постоянно ёрзающий и что-то жующий.       Воспоминание пришло мгновенно, обжигая: они были здесь раньше. Они приходили с отцом. Их голоса, громкие, пьяные, доносились из гостиной, перемежаясь матом и злыми шутками в адрес «никчёмных ублюдков-героев». А однажды... однажды тощий полез ко мне с щекоткой, от которой пахло потом и дешёвым пивом. Его руки были липкими. Отец тогда только хрипло рассмеялся: «Не бойся, Бомбило, он тварь немая, тебя не выдаст!»       Сердце упало. Это они. «Друзья» отца. Бомбило и его кореш.       Они направились к дому, даже не посмотрев по сторонам. Дверь, не запертая после визита копов, поддалась с первого толчка. — Хадж! Старый пердун, ты дома? — проревел здоровяк, вваливаясь в прихожую. — Гони монету! Ты ещё за прошлый раз должен!       Они не заметили меня сразу, ослеплённые темнотой коридора после уличного света. — О, а что это у нас? — тощий, Бомбило, заметил первым. Его глаза, бегающие, как у крысы, скользнули по мне, по кастрюле в моих руках, и загорелись неподдельным интересом. — Хаджиме уже новых настрогал? Или это тот самый, молчун?       Он сделал шаг ко мне, противно ухмыляясь. — Слышал, тебя папочка наш ремнём отделал? За то, что рылся в его бумажках? Молодец он! Надо непослушных детей в ежовых руковицах держать!       Здоровяк хрипло засмеялся, разваливаясь в дверном проёме. — Да брось ты, Бомбило. Он же немой. Ничего не скажет. — А я пощупаю! — тот протянул ко мне руку с длинными, грязными пальцами.       В тот же миг из кухни донёсся плач Хитоши. Испуганный, пронзительный.       Оба сразу замолкли, повернув головы на звук. Их ухмылки стали шире, жаднее. — О-о-о! — протянул здоровяк. — Так тут целый питомник! Давай, Бомбило, глянем на мелкого!       Они двинулись к кухне. Мимо меня. Я замер, парализованный. Но не страхом. Холодной, абсолютной яростью. Они шли к нему.       Я не думал. Я бросил кастрюлю. Она с грохотом покатилась по полу. Пока здоровяк оборачивался на шум, моя рука сама схватила тяжелую чугунную сковороду на столе. Я не целился. Я просто с силой опустил её вниз. Кость хрустнула. Здоровяк заорал и рухнул, хватаясь за колено.       Бомбило завизжал и отпрянул. Я наклонился над орущим человеком. Язык во рту запекся из-за страха, который неожиданно возник в теле, не мой. Я попытался что-то просипеть, выкрикнуть, но из горла вырвался только хриплый, животный звук. Бомбило, видя моё беззвучие, внезапно осмелел. — Ах ты, немой ублюдок! — он рванулся вперёд, не ко мне, а в сторону кухни, к Хитоши.       Я бросился наперерез. Но здоровяк, рыча от боли, схватил меня за ногу. Я рухнул. Бомбило проскочил мимо.       Я извернулся, ударил здоровяка сковородой по руке, вырвался. Но было уже поздно. Бомбило уже возвращался из кухни. И в его руках был Хитоши. Он держал его за одеяло, как тряпку. Младший брат захлёбывался в плаче. — Стоять, молчун, а то... — он не договорил.       Из его кармана выпал и откатился под стол складной нож. Я метнулся к нему. Бомбило, испугавшись, резко дёрнул Хитоши назад. Мой брат вскрикнул от боли.       Этот звук что-то во мне перерезало. Я забыл про нож. Я забыл про всё. Я рванул на Бомбило с тихим, яростным рыком. Он отшатнулся, замахнулся на меня свёртком с Хитоши, как щитом.       И в этот момент здоровяк, всё ещё сидя на полу, с размаху ударил меня кулаком в спину. Я потерял равновесие и полетел вперёд, прямо на Бомбило.       Мы столкнулись, покатились по полу. Хитоши выпал из его рук и ударился о ножку стола. Его плач резко оборвался.       Я не видел ничего, кроме его маленького, неподвижного тела. Я не чувствовал ничего, кроме белой, абсолютной ярости.       Бомбило пытался подняться, что-то кричал. Я навалился на него, вцепился пальцами в его горло. Он захрипел, его глаза полезли на лоб. Он бил меня по спине, по бокам, но я не чувствовал ударов.       И тогда здоровяк, хромая, подполз сзади. Он не стал меня бить. Вместо этого он схватил меня за волосы и резко дёрнул голову назад. Моя шея хрустнула. Бомбило под ним вывернулся. — Держи его, держи! — он хрипел, отползая.       Здоровяк, тяжело дыша, заломил мне руки за спину. Я вырывался, пытался укусить его за руку, но он был сильнее.       Бомбило поднялся. Его лицо было синим от ярости и испуга. Он огляделся, его взгляд упал на тот самый нож под столом. Он поднял его, щёлкнул клинком. — Молчишь? Ну так и помолчи навсегда, тварь! — он плюнул мне в лицо.       Он подошёл ко мне сзади. Здоровяк сильнее заломил мне голову, оттянул её. Я видел, как Бомбило подносит лезвие к моему лицу. Я пытался сомкнуть челюсти, но пальцы здоровяка впились в мои щёки, заставляя мой рот открываться.       Боль была ослепительной, горячей и резкой. Что-то тёплое и солёное хлынуло мне в горло. Мир поплыл, зазвенел в ушах. Я захлебнулся собственной кровью. Сквозь туман я видел, как Бомбило, бледный и дрожащий, отступает, что-то бросает на пол.       Они бросили меня, побежали к выходу, спотыкаясь. Дверь захлопнулась.       Я лежал на боку, давясь кровью. Движение было мукой. Я дополз до Хитоши. Он лежал без движения, но дышал, ровно и тихо. Жив. Он был жив.       Только тогда отступила ярость, и боль накрыла с новой силой. Я попытался крикнуть, позвать на помощь, но из моего рта вырвался только клокочущий, бессмысленный звук.       Пустота. Там, где должен был быть язык — была только окровавленная, невыносимо болезненная пустота.       Темнота снова стала накатывать, как и вчера. Но на этот раз не от силы, а от слабости, от потери крови. Я пополз, теряя сознание, к раковине, оставляя за собой липкий след. Я должен был... должен был...       Последнее, что я почувствовал перед тем, как провалиться в небытие, было странное ощущение во рту. Не боль. А... движение. Как будто что-то шевелилось в кровавой мякоти, что-то ползло, отрастало на месте отрезанного. Что-то живое и чужое.       Но сознания уже не хватило, чтобы понять что. Только смутный, животный ужас.