Девочка, которой снился океан

Песчинки времени, величиной в десятилетие, просочились сквозь вселенские песочные часы, оставив позади себя много изменений. Минхо не заметил, как быстро промелькнули эти года – казалось, всего лишь несколько месяцев прошло с тех пор, как они, выжившие с материка, впервые ступили на благодатную землю Тихой Гавани, а на деле прошёл целый десяток определенно лучших лет в его жизни. Оседлав коня, он с высоты крутого холма наблюдал за простирающимися внизу зелёными просторами Долины, уходящими в бесконечную светло-голубую гладь океана, поверхность которого сливалась с оттенками вечернего неба, из-за чего случался обман зрения и на первый взгляд могло привидится, будто вода и небеса стали одним целым. Невдалеке Ньют, Томас и ещё несколько парней-пастухов на лошадях с помощью кнутов и собак сгоняли в стадо овец, чтобы потом погнать их вниз, в Долину и в Гавань, ведь время выпасов уже подходило к концу и им следовало возвращаться. Но пока товарищи занимались этим шумным делом, у Минхо была возможность преспокойно наблюдать за прекрасным пейзажем и не обращать на них абсолютно никакого внимания, вплоть до того момента, пока они сами не обратятся к нему за помощью. — Ты скучаешь по маме? Вороной конь под Минхо – самый дикий из всех, которые только водились на острове, — фыркал и недовольно вскидывал морду, желая избавиться от неудобной узды. Минхо положил ладонь на его гладкую шею, под которой то и дело вздувались мышцы, легонько похлопал, успокаивая норовистое животное, а потом обернулся к тому, кто задал ему вопрос. Мальчик, – всего семи лет от роду, – отлично держался в седле, сохраняя осанку и самоуверенный взгляд красиво очерченных глаз. Голубых, словно лазурь океанских заливов. Это был сын Минхо – что говорится, родная плоть и кровь. Несмотря на крепкое телосложение, он был тоньше Минхо, изящнее его – и это, конечно, досталось ему от Кэрри, как бледная, почти матовая кожа, россыпь розовых веснушек и белые волосы. Только в отличие от материных, у сына они были тяжелыми, гладкими и блестящими. И чаще всего он, как и сейчас, затягивал их в полухвост на затылке. Как учила мама. — Естественно, скучаю, — просто ответил Минхо. — Так и знал, — довольно улыбнулся мальчик. — Признайся, что рыдаешь в подушку каждый раз, когда ложишься спать без неё. Дал же Бог сыночка, каждый раз думал Минхо, стоило его ненаглядному чаду открыть рот. В такие моменты он не мог понять, на кого сын был похож больше – на него или на Кэрри? Минхо не находил однозначного ответа и приходил к выводу, что мальчик унаследовал в равной степени достаточно язвительности со стороны обоих родителей, и теперь обрушивает свои колкие соображения на их головы. Вот она – кара небесная в чистом виде. Минхо всегда любил поговаривать, что не нашлось ещё человека, способного перещеголять его в искусстве огрызаний. А потом у него родился сын. — Ён, для своих малых лет ты слишком много себе позволяешь, — покачал головой Минхо, внутренне посмеиваясь над словами сына. — Да ладно тебе, пап, — Ён с неподдельным раздражением воздел к небу глаза в обрамлении снежно-белых ресниц. — Будто ты не был таким в моём возрасте. По правде говоря, Минхо мало помнил себя в семилетнем возрасте, но с годами к нему все же стали возвращаться воспоминания. О жизни в ПОРОК'е до Лабиринта, о детстве, проведенном там в обществе будущих глэйдеров, о попытках сбежать. И наказаниях, последовавшим за ними. Воспоминания приходили к нему во снах и он часто просыпался, тяжело дыша от панического страха. От нападков тревожности у Минхо было одно лекарство – Кэрри. Её теплые объятия, запах кожи и аромат волос, в сочетании с успокаивающими словами и ритмичными поглаживаниями по спине приносили в его душу желаемый покой. Минхо часто засыпал у неё на груди, не желая расставаться с ней даже на время сна. Чувствовал себя в такие моменты капризным ребенком, но знал, что рядом с ней может себе это позволить. В конце концов, они окончательно сошлись на том, что стали зализывать друг другу раны. Но иногда Минхо снилось нечто совершенно далекое, нечто, что он никак не мог ассоциировать с собой, будто это происходило с другим человеком, в другом измерении. Он видел мир до Вспышки. Видел людей, что привели его в этот мир. Имя матери и отца он не помнил даже во сне, просыпаясь, не мог описать толком черты их лиц. Они были людьми в преклонном возрасте, и участие в его судьбе принимали чисто формальное. Появлялись в определенные моменты и исчезали вновь. Той, кто давала ему любовь была старшая сестра. Её он помнил отлично, начиная от внешности, заканчивая звучанием голоса, характером и именем. Суджин. Она была старше его на шестнадцать лет, всегда затягивала черные волосы в высокий хвост и носила темные вещи. Фактически, Суджин заменила Минхо мать, давая ему то тепло, которое никогда не получала от родителей сама. Он был изворотливым неутомимым ребёнком, и его благочестивая матушка всегда хваталась за голову, стоило ему побыть самим собой в её обществе более пяти минут. Ангельское терпение Суджин позволяло Минхо все доступные вольности, но она также не боялась указывать ему на оплошности, если он, заигрываясь, переступал черту. «Будь умницей, Минхо. Я знаю, твои мозги работают неплохо. В этом ты похож на меня». Но и внешне он был мужской копией её самой. Наверное поэтому ему с детства пророчили, что он вырастет красавцем. Воспоминания о Суджин всегда обрывались на том моменте, когда родители ради безопасности отсылали детей в горный лагерь – подальше от новой инфекции. Младшего сына под опекой старшей дочери. Минхо не мог установить логическую цепочку, что соединила бы все события в одну последовательную хронологическую линию, но знал – все обрушилось, когда Суджин узнала о своей незапланированной беременности. Ей пришлось обратиться за помощью к единственным действующим органам власти. Тогда они виделись в последний раз. — Эй, мы выдвигаемся! — закричал им Томас, призывно махнув рукой. — Если не хотите ночевать на скалах, то поехали с нами! Минхо закатил глаза. Всегда же этот Томас влезает когда не время. — Боюсь, если мы не хотим, чтобы Кэрри устроила нам чапалах, придется поспешить, — улыбнулся Ньют, подводя своего коня по правую от Ёна сторону. Жизнь на острове пошла ему на пользу. Он, в силу своего возраста, набрал больше мышечной массы, отпустил волосы и теперь затягивал их на подобный Ёну манер. Вспышка оставила в его теле след, не снаружи, но внутри, и перед сменой погоды он мучался от боли в суставах, но в целом на здоровье не жаловался. — Красиво здесь, — сказал он, глядя на горизонт. — Только ветра чертовски холодные, — поежился Минхо, и повернул коня. — Салага прав, пора возвращаться. Минхо помнил тот день пять лет назад, когда вошел в спальню и остановился на пороге. Солнце ещё не взошло, а предрассветная мгла, бросающая бледные отсветы на кровать открывала умиротворенную картину сна. Кэрри лежала на боку спиной к краю, укрытая легкой простынкой. Задравшаяся ночнушка обнажала бедро, лямка сползла с веснушчатого плеча. Жемчужно-белые густые волосы ярко выделялись в рассеивающемся мраке. «Когда на них упадут первые солнечные лучи будет казаться, будто они сияют ярче расплавленного белого золота» — подумал Минхо, устало снимая с плеча дорожную сумку. Тогда они первый год как пригнали скот с пастбища, и он устал, словно гончая после охоты. Бестолковые овцы всё никак не хотели образовываться в стадо, и их приходилось сгонять всеми возможными способами. Минхо не жалел, что Ён унаследовал сразу два генотипа. Цвет волос Кэрри это редкость, драгоценность. Его стоило передавать из поколения в поколение, как дражайшее наследие, но, Минхо знал, никто не властен над процессами зарождения новой человеческой жизни. Всё что Минхо мог сделать, он сделал. Остальное довершила природа, генетическая лотерея и утроба Кэрри. Результат получился обворожительным. Минхо взглянул на крохотного мальчика, лежащего в идентичной Кэрри позе, на середине кровати, в складках простыни. Они с Кэрри были родителями молодыми и неопытными, несмотря на громадное количество перелопаченной литературы про рождение и взращивание детей. Они прочли все доступные книги на эту тему, включая психологические трактаты и последовательность действий в принятии родов в полевых условиях, но были некоторые вещи, о которых можно было узнать лишь во время практики. Они всегда старались укладывать Ёна спать в отдельную кроватку, но изредка Кэрри оставляла его спать рядом с собой. Когда он плакал ночью от неведомых кошмаров или когда её саму уничтожал панический страх. Минхо знал наверняка, почему эту ночь Ён провёл в надёжных объятиях любящей матери. Кэрри было страшно оставлять ребенка одного в кроватке когда его, Минхо, не было рядом. Минхо понимал её чувства. Просыпаясь среди ночи, Кэрри хотела быть уверенной – её дитя здесь, его никто не отнял. Только тогда она бы успокоила своё бешеное сердцебиение, поцеловала малыша в макушку, и легла обратно. Волна тревоги отхлынула назад. Минхо подобрал волосы Кэрри, длинные, свисающие с кровати, заботливо подтянул простынку до плеча и осторожно поцеловал в щеку. Не стоило делать этого, если он не преследовал цели разбудить её. Кэрри тотчас распахнула глаза, её рот приоткрылся, а рука, спокойно лежащая на постели, судорожно сжалась. — Тише, эльф, это я, — Минхо положил руку ей на плечо. — Святые, я думала ты вернешься утром, — прошептала Кэрри, облегченно выдыхая. — Сейчас и есть утро, без четверти четыре, — Минхо присел на край постели. Кэрри неловко села на постели, подтягивая лямку ночной сорочки, и стараясь не разбудить сына. — Всё в порядке? — спросила она приглушенным голосом. — О, да, не переживай. Мы не столкнули стада с утёсов, и не позволили динго поживиться нашими овцами, — усмехнулся Минхо. — Как остроумно, — Кэрри спросонья явно была не в духе оценивать его первоклассный юмор. — Держу планку, дорогая, — ответил Минхо. — У вас как дела? Мой сын не успел повзрослеть за те дни, что я бессовестно отсутствовал? — Ещё как успел, скоро пешком под стол пойдет, — сказала Кэрри и улыбнулась краем губ. — Я скучала. Минхо вздохнул, сердце в груди радостно бухнулось. Они все ещё учились разговаривать друг с другом, высказывать о своих чувствах и переживаниях. Это было сложно, но с каждой новой преодоленной ступенькой Минхо чувствовал, как с него спадают оковы, как он постепенно становится свободнее. Они делают его свободнее. Жена и сын, родная плоть и кровь. Минхо чувствовал прочную связь с Кэрри не только в обожаемые моменты близости, она присутствовала всегда. Во взглядах, в прикосновениях, в молчании и в мыслях. Искренняя и взаимная преданность. Из их единства родился Ён. Прекрасный ребёнок, желанный ребёнок. Их общий ребенок. В спальне становилось все светлее. Кэрри взяла его лицо в свои маленькие ладони, заглянула в глаза. — В следующий раз я поеду вместо тебя, понял? — нахмурилась она. — Понял, не дурак, — добродушно улыбнулся Минхо и потянулся, чтобы её поцеловать, но она остановила его, прикрыв рот ладонью. — Сначала побрейся, я не стану терпеть твою трехдневную щетину, — строго сказала Кэрри. — О, Боже, — Минхо по привычке, выработанной за много лет до совершенства, закатил глаза, смерил Кэрри осуждающим взглядом, а затем, чтобы действовать на опережение, быстро поцеловал в щеку и отодвинулся на безопасное расстояние, предвкушая оплеуху. Глядя на возмущенное лицо возлюбленной, рассмеялся и поднял руки в знак капитуляции. — Прости грешного, уже иду бриться. Спуск занимал около пяти часов верхом, а в сопровождении стадных животных это время как пить дать растянется до восьми. Минхо хотелось поскорее увидеть Кэрри, вновь ощутить любимую домашнюю суету и насладиться бытом. Радовало, что Ён рядом, но невыносимо было думать, что она осталась там одна, без них двоих. Хотя Минхо был уверен – Кэрри не скучает, и все равно подгонял всех двигаться быстрее. — Он спешит, потому что если опоздает будет первым получать от мамы, — шепнул Ён, по-заговорщически улыбнувшись Ньюту. — Знаю, — усмехнулся Ньют. — Разговорчики, — без злости одернул их Минхо и пустил коня галопом вниз по склону. Ён, и глазом не моргнув, последовал за ним, пришпоривая свою лошадь для пущей скорости. Ньют от них не отставал.

***

Бренда, разминая усталую спину и шею после длительной работы, вышла из помещения кухни, скинула с ног сандалии и босиком спустилась по ступенькам. По небу разливались всевозможные пастельные оттенки голубого, розового, алого и лилового. Краешек солнца уже скрылся за линией горизонта, оставив позади себя на небе кровавый след. Остров начинала окутывать приятная прохлада, сменившая изнурительный дневной зной, поэтому, когда Бренда спрыгнула с последней ступеньки на остывший песок, с её губ сорвался вздох наслаждения. В её руках были два бокала с охладительным цитрусовым напитком, который она намеревалась разделить с подругой. Но ту ещё нужно было найти. Бренда справилась с этой задачей, отыскав Кэрри на месте, где та проводила свои тренировки три раза в неделю для взрослых и два раза в неделю для их детей. Присев немного поодаль окруживших Кэрри учеников, она слушала как подруга давала наставления, смеялась, шутила и делала всё, чтобы как можно лучше подытожить усвоенный материал. Тренироваться у неё хотели многие, поскольку не по наслышке знали о её недюжинных физических способностям. Глядя на спины учеников Кэрри, Бренда изумлялась вновь и вновь. Вот же! Кто бы мог подумать, что Арис будет учиться у Кэрри боевым искусствам! Но, наверное, на этот поступок его сподвигла Соня, которая сидела рядышком и смиренно выслушивала поправки Кэрри в свою сторону и сторону своего партнёра. Бренда вдруг поняла, что у Кэрри обучается вся их семья, не только родители, но и шестилетняя неугомонная дочь. Бренда усмехнулась своим мыслям. Девочка не была похожа характером ни на своего меланхоличного отца, ни на свою уравновешенную мать. Про таких как она говорят, что у них «шило в заднице». А вот на кого она похожа внешне, так это на своего дядю – Ньюта. Его-то малышка Лили обожает до безумия, а он явно не против, когда на него вешается визжащая от восторга мелюзга. Погрузившись в свои размышления, Бренда не заметила, как тренировка завершилась, ученики разбрелись по своим делам, а Кэрри, отряхивая от песка одежду, идёт ей навстречу. — Ещё не окачурилась на кухне? — полюбопытствовала Кэрри, а потом улыбнулась, заметив в руках подруги прохладительный напиток. — Очень мило с твоей стороны, Брен, надеюсь тут нет отравы. В последнее время ты подозрительно добра. Годы идут, а манера общения Кэрри не меняется. И не поменяется, наверное, до самой старости, – такова её ядовитая природа. Но внешние изменения время всё же принесло. У Бренды не хватило терпения воли отрастить длинные волосы, и хотя теперь эта роскошь была позволительна, они по прежнему едва ли опускались ниже плеч. Зато Кэрри отпустила шикарные белокурые локоны, волнами струящиеся вниз, почти до уровня бёдер. С возрастом её фигура приобрела более зрелый вид – шире стали бёдра, пышнее грудь, крепче тело. Она сумела сохранить изумительную талию не взирая на то, что выносила под сердцем ребёнка, а потом произвела его на свет. По мнению Бренды этот этап жизни Кэрри заслуживал отдельного рассмотрения – она никогда до этого не видела подругу настолько странной, как в те девять месяцев, когда её живот постоянно рос и округлялся. Основным занятием Кэрри были тренировки, но большую часть своего свободного времени она уделяла общеполезным делам, то помогая Фрайпану на кухне, то ребятам на винограднике, то Арту в его важных делах. Уже больше пяти лет прошло с того момента, как Винс пошёл в отставку, заявив, что отныне будет только спать, есть, рыбачить, охотиться, пить вино и наслаждаться остатком своих дней. Арта, конечно, немного подбила эта новость, но он быстро принял пост главы общины и с того момента ни разу не подвёл возложенные на него ожидания. Наклонившись к сидящей Бренде, Кэрри взяла у неё бокал, отхлебнула бодрящего напитка и оценивающе кивнула. — О, я слышу алкоголь. Вы серьезно настроены споить меня этим вечером, мисс. Раз уж на то пошло, может пойдем ко мне на веранду? — предложила она. — Да нет, к чёрту, давай садись, тут как раз никого нет, — отмахнулась Бренда, хватая подругу за руку и усаживая её возле себя. — Святые, опять песок, — скривилась Кэрри. — Я только убрала его с одежды. — Не ной, а садись, — упрямо повторила Бренда и удовлетворённо улыбнулась, когда та бухнулась на песок рядом с ней. — Вот так-то лучше. — Издеваешься надо мной, — буркнула Кэрри, прикладываясь к бокалу. — Ой, заткнись, — поморщилась Бренда, тоже отпивая из своего бокала. — Лучше скажи, почему их так долго нет? Они обещали вернуться к сегодняшнему обеду, а уже темнеть начинает. — Тебе-то что? — осведомилась Кэрри. — Все твои кавалеры здесь. — Я за твоих бестолочей переживаю. Когда дело касается таких безмозглых животных как овцы, может произойти всё что угодно. — Они справятся, с ними Минхо. — Вот поэтому я и переживаю, — усмехнулась Бренда. — Прекрати делать такое лицо, — огрызнулась Кэрри и бросила взгляд на береговую линию. Вдоль неё тянулась вытоптанная дорога, по обе стороны от которой раскинулись бунгало. Дом Кэрри стоял в отдалении, примерно в двухста шагах от того места, где сейчас она проводила время с Брендой. Как все дома на острове, он был сделан из природных материалов, всего лишь одноэтажный, зато расползался вширь. Вокруг дома густо росли целые клумбы каких-то неизвестных растений, проросших там по воле великого садоводника – матушки природы. И трава зеленая, сочная, настоящая островная трава, немного напоминающая луги Глэйда, застилала все громадные наземные просторы, где не было песка. Даже среди прохладной зимы, трава никогда не бурела, а долгим ласковым летом ее зелень становилась только ярче. Дожди здесь шли тихие, спокойные, не ломали нежных ростков и побегов, снега никогда не бывало, а солнце грело по разному – могло щадить, а могло выжигать всё на своем путим. За все десять лет, прожитые на острове, его жители всего несколько раз встречались с грозной непогодой, способной поломать привычный ход жизни, но все эти случаи имели счастливый исход. От бушевания океана их оберегали бухты и барьерный риф, извержение вулкана им не грозило – он потух более пятиста лет назад. Так что это по всем параметрам была добрая, благодатная земля, принявшая первопоселенцев с материнской нежностью. За линией домов раскинулась чуть всхолмленная равнина, расчерченная, словно под линейку, виноградными плантациями. За волнистой линией холмов голубело небо и на две тысячи километров вздымается гора. Она не остроконечна, её склоны и вершину легко можно перевалить верхом на лошади. Раз в год бригада собиралась, чтобы привести стада овец с горных лугов, на которых те паслились пока там была свежая трава. Их не было дома уже больше недели, но они ходили в такие сельхозэкспедиции около пяти лет, так что никто не волновался. К тому же, сегодня вечером устраивался настоящий праздник, ведь сам Фрайпан обещал по возвращению угостить пельменями всех участников этой экспедиции. Он собирался устроить настоящий пир, и в этом ему помогали все свободные руки. Даже Хорхе, которого с возрастом мучали боли в суставах. Старина Док мог бы помочь с нарезкой фруктов и овощей, но с появлением первых детей он стал негласной няней и его дом превратился в детский сад.

***

Кэрри вздохнула. Ей понадобилось много времени, чтобы прочесть целиком все мемуары Тригенхаура. С первой страницы, что знакомила её с заведомо мертвым человеком, Кэрри почувствовала, что пустота, алой бороздой зияющая в её сердце стала заполнятся. Этот одинокий человек, нашедший её в доме с умирающей женщиной, вызывал у неё ощущение тихого принятия, что доказывало – она действительно знала его. Наблюдая со стороны за наивной детской версией себя, читая его размышления и умозаключения, Кэрри не могла избавиться от тепла в сердце. Осознание, что до Лабиринта и Стерки кто-то любил её так сильно грело душу, но подходя к последним страницам, Кэрри понимала, что эта самая любовь раздирает её на части. Финч показал ей другую Кэрри, не ту, жестокую натуру, которой она стала, а ту, что была ребёнком, просто хватающимся за жизнь. Его забота о ней, искренне желание помочь несмотря на ненависть к самому себе за нераскрытые перед ней прегрешения делала его таким... понятным? Кэрри не могла сдержать слёзы, осознавая, насколько похожа на него. Чувство вины пожирало её изнутри, и только рядом с Минхо она начинала принимать себя. Могла смотреть в зеркало без отвращения, могла хотя бы временно перестать ненавидеть себя. А потом это чувство накатывало вновь, и она открывала блокнот Финча, вчитывалась в него, пропитывала слезами исписанные страницы. Ей становилось легче, словно этот человек, лицо которого запечатлилось лишь на одной фотографии, сидел около неё и улыбался, мол, всё в порядке, ты не одна такая покалеченная. Последние два абзаца довели Кэрри до истерики, она рыдала, словно ребенок – громко, взахлеб, задыхаясь и не понимая, как успокоиться. Слова, выведенные на бумаге сумели уничтожить её сильнее всех пережитых ранее потрясений. Кэрри не выходила из дома целую неделю, закрылась в спальне и в себе, не разговаривая даже с Минхо. Не ела, не спала, смотрела в потолок, надеясь, что шум волн заглушит поток мыслей. Не зря откладывала, понимала, что с правдой жизнь будет тяжелее, чем с блаженным незнанием. Но сколько не откладывай, Кэрри даже в конце своих дней не была бы готова. Она часами смотрела на ту единственную фотографию, где жмурилась в объектив задней камеры полароида, а Финч смотрел на неё с снисходительной улыбкой. Всё, что он хотел ей сказать, сохранилось на бумаге. Не вечно, но ничего, что имеет начало, не может быть бессмертно. Спустя ещё неделю, Кэрри отправилась к Доку. Специально выбрала время, когда у старика не было посетителей. Увидев её и встретившись с ней взглядом, он сразу всё понял. Дочитала. — Как все закончилось? — спросила Кэрри, стоя на пороге его бунгало и заламывая руки от волнения. — Ты убила его, — прямо сказал Док. — При свидетелях, тремя выстрелами в голову, но не кори себя зря. Он всё равно был трупом, ты просто остановила его движение. Кэрри кивнула. — Это вполне в моем духе, — промолвила она, без сил присаживаясь на тахту. — У вас есть хотя бы крохи информации о нём? Что произошло такого в прошлом, что он до конца своих дней не мог себе простить? — Этого я знать не могу, — ответил Док. — Однажды подглядел его документы, и понял, он сирота. Приютский. Попал в плохую компанию, скорее всего состоял в бандах, а там бывает многое, сама понимаешь. Ричи поэтому и взял его себе – он хорошо умел убивать. — Он сбросил с крыши одного из тех парней, что кинули меня на стекла, когда я была маленькой, — согласилась Кэрри. Док прицокнул языком. — Так и знал, — сказал он. — Когда утром мы нашли обгрызанное собаками тело, я так и сказал Арту, его рук дело. Тот сразу стал отрицать, говорить, что Финч не сделал бы так. Затирал про благородство, а Финч не был благородным никогда за все тридцать семь лет своей жизни. Но тебя, Кэрри, он любил. Вот уж не знаю почему, но ты, по словам Арта, пленила его с первой встречи. — Это случилось непроизвольно, — горько усмехнулась Кэрри. — Поэтому и случилось. Наигранность Финч не переносил. — А что насчет Арта? — спросила вдруг Кэрри. — А что насчет него? — осведомился Док. — Финч его любил? — Вот уж не думаю, — покачал головой Док. — Он его принимал, позволял проводить с тобой время, но любить не любил. — Зато Арт любил, — уверенно заявила Кэрри. — Тоже заметила? — лукаво улыбнулся Док. — Мне кажется, это заметили все, кроме самого Финча, — фыркнула Кэрри. — Это и неудивительно. Ты была сосредоточением его вселенной, все остальные в принципе не имели значения. Он делал для тебя всё, что мог, всё, что было в его силах. — Знаю, — кивнула Кэрри, но вместо того, чтобы расплакаться, улыбнулась. — Если бы вы только знали, сколько я отдала бы за один разговор с ним сейчас. — О, боюсь мы под угрозой, ты не пожалела бы обменять нас всех ради встречи с ним, — усмехнулся Док. — В этом вы похожи. — Мы похожи не только в этом. Вернувшись домой, Кэрри закрыла блокнот Финча и спрятала его в коробку, где хранила письмо Терезы. Два важных человека в её жизни оставили ей бесценные послания, и она поклялась хранить их до конца своих дней.

***

А ещё через два года начало происходить нечто странное. За тот месяц, что Кэрри провела после недели, когда Минхо ни на час не отлучался из дому, она ни дня не чувствовала себя по-настоящему здоровой, – совсем не хотелось есть, то и дело невесть что творилось с желудком, она ходила сонная, вялая и никак не могла встряхнуться. Её тошнило не только по утрам, но целями днями. А ведь она привыкла всегда быть бодрой и свежей, и это невесть откуда взявшееся недомогание пугало её. Минхо не мог не заметить эти неприятные изменения в состоянии здоровья Кэрри, спрашивал, что случилось. Кэрри говорила, что возможно словила легкое отравление из-за плохо промытых фруктов. Но тогда, взглянув на календарь менструального цикла, в голову впервые закралась логичная, но шокирующая мысль. Может она просто беременна и все эти хвори лишь признак зарождения в ней нового организма? Догадки сводили её с ума на протяжении трёх дней, пока она не собралась с силами и не пошла в долину к докторам. Частью деторождения занималась специалистка по имени Жанель, и Кэрри, как на духу рассказала ей обо всем, что происходит с ней в последнее время. — Грудь болит, спину тянет? — спрашивала Жанель, внимательно осматривая пациентку. — Да, точно, — согласилась Кэрри. — Я подолгу не могу уснуть, шея затекает. Думала, может это признак отравления? Жанель с улыбкой покачала головой. И тогда выяснилось: ребёнок будет. Идя обратно в Гавань после визита к доктору, Кэрри постоянно думала. Ребенок не входил в их планы, но ощущение, будто наконец-то всё встало на свои места, дало ей понять – она хочет, чтобы он родился. Быть матерью – тяжелая задача, но с Минхо она справится. Осталось только сообщить ему. Хранила тайну вплоть до следующего дня, когда они вечером собрались в конную прогулку по побережью, заодно патрулируя местность в поисках следов динго. — Галли жаловался, что у них в сарае задрали куропаток, — поделилась Кэрри. Она ехала верхом на белой кобыле, которую со дня рождения окрестила Гелекси, и её взгляд блуждал по горизонту. Их путь лежал аккурат по краю утеса, внизу скалы подтачивал ярко-синий океан, что бескрайними просторами уходил на восток. Кэрри искала нужный момент. Минхо на своём вороном Мерсе ехал прямо за ней. — Куропатки – не велика беда, — отозвался Минхо. — Начинается всегда с малого, — Кэрри развернула лошадь и встретилась с Минхо глазами. — Сначала они будут нападать на птицу, потом на детей. Представь, если твой ребенок подвергнется нападению. Он может заразиться бешенством. — Мне пока представлять рано, — небрежно сказал Минхо. — Тебе, как раз, и представлять не надо, — возвразила Кэрри. Минхо остановил коня, взглянул на Кэрри. — Что ты имеешь в виду? — осторожно спросил он. — Я беременна, — ответила Кэрри. Спокойно. Без нервов и колебаний. — О, — отреагировал Минхо. — Но это было ожидаемо. Они завершали петлю, поэтому одновременно направили лошадей в одном направлении. — И что же? — Минхо хранил невозмутимое выражение лица. — Ты решила оставить... эмбрион? — Да, мне двадцать лет, понимаю, что это рано, но я хочу этого ребенка, и не вижу смысла откладывать, когда смогу дать ему все необходимое для жизни. У нас есть свой дом, еда, мы сможем дать ему образование, если постараемся. В крайнем случае, в Гавани полно умных людей, наш ребенок точно не вырастет невеждой. — Я вижу, это твоё решение, — Минхо повернул к ней голову. — И ты в нём уверена на сто процентов. Скажу лишь, что я поддержал бы тебя в любом случае, но ты представить себе не можешь, как я счастлив, что ты решила растить этого ребёнка. — Так тебя радует эта новость? — удивилась Кэрри. — Обычно мужчины эгоистично думают, что с появлением ребенка женщина прекратит уделять им внимание, и начинают вести себя по-идиотски глупо. — Ну, смею заметить, что я не какой-то обычный мужчина, я твой мужчина, — с достоинством сказал Минхо. — И как меня может не радовать новость, что моя любимая женщина родит нашего общего ребёнка? Я же не психопат. Гелекси и Мерс пустились расслабленной рысью, местность была ровной, так что напрягаться наездникам не приходилось. Минхо протянул Кэрри правую руку, она подала ему левую и улыбнулась его улыбке. — Не волнуйся, эльф, вырастим, воспитаем. Пока я рядом тебе нечего боятся. Вот и всё, что ей требовалось от него услышать. Спокойное уверенное заявление, что он не оставит её и не бросит на произвол судьбы. Базовый минимум по моральным принципам, но Кэрри на большее и не претендовала. Она не рассчитывала стать образцово-показательной матерью, но с Минхо ей все не по чем. В тот момент, когда он держал её за руку, а белые кудри раздувал западный ветер, под лучами заходящего солнца, Кэрри чуть ли не впервые ощутила полноту жизни. Покой, умиротворение. Она нашла своё место. В будущем всё будет хорошо.

***

На следующей неделе отобранная Артом команда отправилась в исследовательскую экспедицию на другую, северо-восточную сторону острова. Восхождение на вершину горы прошло без приключений, если, конечно, жуткую усталость нельзя считать приключением. Перевалив через этот хребет, путешественники остановились. По громадной, густо заросшей лесом горе их дорога, прорубленная множеством мачете, взбиралась в глубь острова. Где-то ниже по дороге ревела и грохотала полноводная набухшая река, а прямо рядом с ними она низвергалась, пересекая намеченный путь, великолепным водопадом. Они прошли мимо отвесных скал и падающим вкось потоком, под влажно мерцающей аркой, причудливым сплетением воды, света и теней. Чем ниже с горы, тем становилось прохладней и в воздухе разливалась чудесная свежесть. Густой лес клонился над дорогой, вставал вокруг них сплошной пугающей зеленой стеной. Древесных стволов было не разглядеть под тяжелым покровом густолистых лиан, они перекидывались с кроны на крону, тянулись нескончаемо, словно на лес была наброшена исполинская зеленая паутина. А по обе стороны от идущих исследователей, мелькала то бабочка, то изумительный цветок, а то и огромный паук, выглядевший как неподвижная ось в колесе паутины. Над головами постоянно летали и кричали разноцветные нарядные попугаи, уже много сотен лет не встречавшие никаких представителей рода человеческого.  Исследователи прекратили свой путь на плоскогорьи – оттуда открывался отличный вид, на лежащие внизу просторы и тянущийся за ним, насколько хватало глаз, спокойный океан. Тот головокружительный вид, Кэрри запомнила навсегда, такое он оставил сильное впечатление.  Но после этого события её жизнь начала потихоньку входить в спокойное, неспешное русло, которое можно было бы назвать рутиной, если бы Кэрри сама не находила его привлекательным. Её юность и молодость прошли в отчаянной борьбе за выживание, поэтому она долгие года привыкала к обычной размеренной жизни. А когда привычка взяла своё, та героическая жизнь начала блекнуть, отходить куда-то на задний план, оставляя о себе в память шрамы и, конечно же, людей, которые во время всех её испытаний были рядом.  Друзья Кэрри и Минхо, услышав, что те ждут ребёнка, наперебой стали их поздравлять, но далеко не все были осчастливлены этой новостью. Галли больше двух месяцев не было в Гавани, его полностью поглотила работа в – стройка, выпаска овец, организовка стригальни и много других общественно-полезных дел, которыми только можно было там заниматься. За день он так выматывался, что сил у него оставалось только на то, чтобы доползти до своего гамака, где он моментально проваливался в здоровый сон.  Освободившись на несколько дней от работы, Галли поспешил в Гавань. Главным образом для того, чтобы увидеть Кэрри, спросить как у неё дела, да и просто насладиться её обществом. Ведь он сам для себя решил, что будет до конца дней довольствоваться малым, и ни о чём больше не просить. Ему достаточно просто видеть её.  Предварительно постучав, Галли вбежал по ступенькам в дом. Он всегда наведывался к Кэрри по утрам, но только уже ближе к обеду, чтобы не попадаться Минхо на глаза и вообще не встречаться с ним. Естественно, такое поведение можно было счесть низким и недостойным, но Галли никогда не переступал порога своих моральных принципов и даже в мысли не допускал чего-то подобного.  В кухне Галли застал Кэрри за работой, она стояла около раковины и чистила помытые фрукты, лежащие в аккуратно сплетенной корзинке.  — Кэрри, это я! — окликнул он её.  Она круто обернулся, и после двух месяцев, что они не виделись, Галли сразу заметил её живот.  — О, Господи, — вырвалось у него.  Радость в его глазах погасла, а лицо побагровело от нахлынувшей злости. У него хватало самообладания мириться с тем, что Минхо живет с Кэрри, обнимает её, просыпается с ней вместе по утрам, но, чёрт возьми... ребёнок! Она носит в себе его ребёнка!  Раньше он приходил к Кэрри и эти визиты были чем-то, вроде глотка свежего воздуха, но сейчас, когда у неё с Минхо будет настоящая семья, ему в этом доме точно будут не рады.  — Что случилось, Галли, тебе плохо? — взволновано спросила Кэрри, пробиваясь сквозь глухую пелену его горя.  — Нет, нет, нормально всё, — еле выдавил он из себя, и взглядом указал на то, что уже никак не могла скрыть одежда. — Ты беременна? Как давно?  — А, — уголки её губ дрогнули в улыбке. — Живота, что ли, испугался? Правильно, я сама его побаиваюсь. Меня все вокруг да около успокаивают, особенно Минхо, говорят, что я сильная и всё будет в порядке, но иногда мне кажется, что они боятся больше меня самой. Всё-таки, я первая беременная женщина на острове, со мной все носятся словно я сама новорожденный ребенок. Так раздражает. Я же самостоятельная, могу всё сама, но, похоже, никого это не волнует. Хорхе сказал, что я как Ева, что по легенде вместе с Адамом сотворила человечество. Думаю, он проводит параллели потому что наш с Минхо ребёнок будет первым из рожденных на острове. Бред полнейший. Но я переживаю, что у него не будет сверстников, чтобы играть и рости вместе. Правда как вспомню, что для появления этих сверстников на свет какой-то девушке придётся пережить мой опыт, сразу жалею о своих мыслях. Галли промолчал.  — По вычислениям Жанель, ребёнку уже около пяти месяцев. Я очень поздно обратила внимание на явные признаки беременности, но, к счастью, это ни на что не повлияло, — объяснила Кэрри.  — Понятно, — с трудом вымолвил Галли и быстро сообразил весьма неправдоподобное оправдание. — Я забыл кое о чём. Мне срочно нужно спешить обратно. Извини. Сказав это, он пулей вылетел из дома, оставив Кэрри стоять на кухне в полнейшем недоумении. Что на него нашло? Какая из всех экзотических мух укусила? Привычный почтительный страх въедается прочно, и это понимаешь только тогда, когда впервые пытаешься разорвать его многолетние путы. Оказалось, Галли просто не в силах ударить Минхо, да ещё и на глазах у рядом стоящего Арта. Поэтому, когда тот позвал Галли разделить с ними перекус, он лишь криво улыбнулся. — Извините, у меня другие планы. — Какой-то странный он, не находишь? — спросил Арт у Минхо, поглощая бутерброд. Минхо пристально следил за удаляющимся в неизвестном направлении Галли. Он моментально понял, почему тот так подавлен, но тему эту решил не развивать и просто замолчать. — Может магнитные бури? — отшутился Минхо. Тема была закрыта.

***

В целом беременность Кэрри за исключением лёгкого токсикоза и недолгой болезни протекала мирно и тихо. Она большую часть времени проводила на свежем морском воздухе, питалась вкусными и полезными продуктами и проживала жизнь в своё удовольствие, не нагружая себя тяжелой работой. А потом ей трудно стало ездить верхом, и пришлось на время проститься с любимой Гелекси. Старина Док был просто неоценим в данной ситуации. Он превосходно шил и вышивал, — ни тому, ни другому Кэрри не имела никакого желания обучаться до появления ребёнка, — и вот он мозолистыми искусными руками, колдует над крохотной иголочкой и тонкой льняной тканью. Он обучил её мастерству вязания, поэтому она днями сидела дома или на веранде, мастеря вещички для того, кто вот-вот должен был родится. Вечера она проводила в шумной компании друзей. Но бывали дни когда компании разделялись, и парни шли бродить по берегу шумной гурьбой, а девушки устраивали себе тихий, приятный вечер, сопровождаемый задушевными разговорами и вкуснейшей едой. И если раньше между ними существовали какие-то свои недомолвки, то они непременно стерлись в первый год поселения в Тихой Гавани. Теперь Соня с Брендой, сидя рядышком, обсуждали с каким мясом лучше лепить пельмени, а подвыпившая Харриет жаловалась Кэрри на то, как трудно в наше время найти себе хорошую девушку. Кэрри к таким беседам привыкла, поскольку после того, как в организм Харри попадала капля алкоголя её состояния тотчас делилось две полярности – она либо плакала, либо смеялась как не в себя. — Ты понимаешь, — всхлипывала она, похлебывая крепкий алкогольный напиток, — все имеют представление, что между женщинами могут существовать только платонические отношения, а я хочу испытывать все виды любви. — Понимаю, — отвечала Кэрри, сочувственно поглаживая Харриэт по плечу. — Эй, Харри, прекрати рыдать, — вмешалась Соня. — Взбодрись, к счастью женщин на острове хватает. — Оптимистка хренова, — вслух буркнула Харриэт, но с удовольствием склонила голову на плечо подруги, когда та села рядом. — А что насчет Ариса? Тебе удалось выпытать что-то о его прошлом? — встрепенулась Кэрри. — Иногда у меня создается впечатление, что я разговариваю с могилой, — покачала головой Соня. — Если уж ты со своей телепатией не выяснила, что с ним было до ПОРОК'а, то мне это точно не под силу. Соня и Арис стали встречаться через год после переселения, и когда Ньют публично пожелал им счастливой совместной жизни, Минхо не постеснялся его пристыдить. «Я бы и врагу не пожелал такого сожителя, как Дохляк, а ты толкаешь в отношения с ним свою милейшую, и, прошу заметить, единственную сестру». Все восприняли эти слова как шутку, рассмеялись, только Минхо не шутил. — Давайте его к стулу привяжем и электричество пустим? — предложила Бренда. — Тогда точно заговорит. — Я тебя расстрою, Брен, мы без толку израсходуем весь запас электроэнергии на острове, — осадила её Соня. — Правда, — подтвердила Кэрри. — Этот чёрт даже под пытками Авы Пейдж слова не промолвил. И конечно же, идиллию сугубо женского вечера своим появлением нарушал Минхо. Он не мог спокойно отдыхать с друзьями, когда не знал, в порядке ли Кэрри, не нужно ли ей чего-нибудь. В такие минуты Харриет брала ситуацию в свои крепкие женские руки и спровадживала Минхо обратно со словами: — Отставить панику, папаша! Дама в комфорте и безопасности, а если уж ей что-то понадобится, мы своими силами как-нибудь ей угодим. Ну чего встал, иди давай! Шагом марш! Минхо бросал беспомощный взгляд на Кэрри, а та лишь улыбалась и, приподнимая бокал апельсинового фреша, говорила: — Тебе представилась прекрасная возможность отдохнуть от меня. Не упусти её. — Как скажешь, — пожимал плечами Минхо, и разворачивался было уходить, но потом снова возвращался, говоря: — Но если вдруг ты захочешь спать или...  — Я сказала, брысь отсюда! — вскричала Харриет, порядком раздраженная тем, что какая-то наглая особь мужского пола отвлекает её от времяпровождения с замечательными девушками. 

***

А потом наступил тот момент, которого Кэрри страшилась больше всего на свете – роды. Она начиталась в медицинских пособниках о последствиях родов и они долгое время приходили к ней в кошмарах, но дела это не изменило. А оно было так. Одним прекрасным апрельским утром Минхо, Томас и Ньют, разложив карты на кухне в доме Кэрри и Минхо, чертили новые расположения лесов, гор, равнин и озёр. Ньют заварил всем троим чай из сушеных трав и они вместе, тихонько переговариваясь и посмеивались, как в прежние времена, приступили к работе, готовый результат которой Арт попросил предоставить на следующей неделе. В хорошей компании всегда работается легко и весело, а если к хорошей компании прибавляется хороший чай, то можно считать, что жизнь удалась. Но это утро должно было стать самым переломным моментом в жизни всех троих и они поняли это, когда на пороге кухни появилась испуганная расстрепаная Кэрри с безумными глазами. — Что такое? — сразу спросил Минхо, в миг откладывая карандаш и линейку. — Я сейчас рожу ребенка, — порывисто выдохнула Кэрри и скривилась от боли, хватаясь за живот. — Как родишь? — запаниковал Ньют. — Жанель же сказала, что день родов примерно на начало мая запланирован! — Сейчас уже середина апреля, — возразил Томас. — Либо она просчиталась, либо роды сместились. — Что теперь делать будем? — вопрошал Ньют таким тоном, как будто это из него младенец наружу проситься. — Надо нести Кэрри в Долину, к Жанель, — решительно сказал Минхо. — Ну уж нет, до туда я не дотерплю! — покачала головой Кэрри, сжимаясь в клубок. — Если ты, конечно, не хочешь принять своего ребенка где-нибудь под пальмой, то я настаиваю на том, чтобы остаться дома! Минхо устремил просительный взгляд на Томаса и Ньюта. И хотя эти двое выглядели так, словно готовы были в один момент рвануть с места куда подальше, в ответ на взгляд Минхо они лишь согласно кивнули. Оба усмотрели в широко раскрытых глазах Кэрри безмерный испуг. — Командуй, кэп, — обреченно вздохнул Ньют, который понял, что из этой ситуации его психика выйдет разбитой вдребезги. Одарив друзей благодарным взглядом, Минхо указал на стол: — Кровать слишком низкая, так что расчистите его, надо положить туда Кэрри. Пока Ньют составлял на столешницу чашки и аккуратно складывал карты, Минхо отдавал поручения Томасу: — Там в кладовке лежит мягкий ватный матрац, положи его на стол, ей должно быть мягко и не больно. — Больно мне будет в любом случае, независимо от матраца, я уже это чувствую... — протянула Кэрри, скручиваясь от боли. — Держись, Кэрри, только держись, — приговаривал Минхо, поддерживая Кэрри и в следующее мгновение кричал замешкавшемуся в кладовой Томасу: — ГДЕ ТЕБЯ ЧЕРТИ НОСЯТ, А?! Томас вывалился из кладовой со скрученным в трубочку тяжелым матрацом, споткнулся об него, чуть не разбил нос о деревянный порог, но тут ему на помощь пришел Ньют. Он быстро вынял матрац из рук парня и разложил его на столе. Потом Ньют с Минхо общими усилиями уложили Кэрри на стол, но при этом ненарочно задели какое-то чрезвычайно больное место на пояснице. — А-а-ай! — закричала она, зажмурившись от резкой боли. — А-А-А! — заорал Ньют, для которого главным страхом было причинить подруге боль. — А-АА-АА! — вторил Ньюту ещё не поднявшийся с пола Томас просто за компанию. — Отставить ор! — крикнул Минхо, тщетно пытаясь сохранять спокойствие. Ему в голову пришла мысль, что роды только начались, а они все уже сошли с ума от страха. — Вот именно, я вообще-то тут рожаю! — присоединилась к нему Кэрри. У Томаса наконец-то получилось встать с пола и теперь он стоял рядом с Ньютом у стола, напротив Минхо. — Рассказывай мне, что нужно делать, — потребовал Минхо, обращаясь к Томасу. — Думаешь, я знаю?! — изумился тот. — А у кого из нас медицинское образование? — в лоб зарядил Минхо. — Медицинское образование тут не причём, в ПОРОК'е нас не обучали принимать роды, но я помню как до того работал на ферме и там мне рассказывали, что следует делать с коровами и лошадьми, — вдруг сказал Томас. — Ты хочешь сказать, что между мной и коровой нет разницы? — яростно вопрошала Кэрри. — Когда дело касается родов, разница действительно небольшая, поэтому я прошу Минхо довериться мне и сделать всё самому, — отважился сказать Томас. — Подожди, Томас, ты в этом уверен? Это же громадная ответственность! — пытался вразумить парня Ньют. Слова Ньюта перебил резкий крик Кэрри. Она изогнулась в спине, её лицо скривила боль от сокращения внутренних мышц. — Если не я, то кто, — ответил Томас. — У меня в этом деле есть хоть какая-то база, в отличие от вас двоих. — Да, я согласна! — выдавила Кэрри, справляясь с схватками. — Пусть Том поможет мне, только поскорее, пожалуйста, поскорее! — Так тому и быть, — кивнул Минхо. — Томас, делай, что нужное, а мы с Ньютом будем на подстраховке. Кэрри повезло, роды у неё были интенсивными и не продолжительными. Хватило тридцати минут, – две-три сильнейших схватки, разом отошли воды, и не успела Жанель прибежать из Долины в Гавань по просьбе соседей, услышавших крики, как Томас сам принял новорожденного младенца. Кэрри даже оглянуться не успела, так быстро закончилось это испытание. Она четко помнила, как её с двух сторон держали за руки Ньют и Минхо и как искривлялись лица, когда она впивалась острыми ногтями в их ладони во время схваток. Она помнила, как Томас кричал ей глубоко вдохнуть и давить воздух не внутрь живота, а вниз. А потом Минхо кричал на Томаса, потому что видел как сильно старается Кэрри следовать инструкциям своего акушера. А потом Томас кричал Минхо, что не хотел кричать на Кэрри, просто ему надо её перекричать, чтобы она его услышала. Она помнила, как Ньют неловко гладил её по голове, как приговаривал что-то ласковое и успокоительное для облегчения её страданий. А потом всё вдруг закончилось и она услышала детский визг. Фрайпан принёс вёдра тёплой воды, чтобы обмыть ребёнка. После всех завершающих процедур, включая роды плаценты и отрезание пуповины, Минхо отнёс уставшую Кэрри в спальню и устроил её поудобнее на подушках, а сам вернулся на кухню, где Ньют растирал младенца. — Можешь себе представить, Ньют, что тоже был таким маленьким кричащим кусочком мяса? — промолвил Минхо с бесконечной нежностью и осторожностью беря ребенка на руки. — Я уже вижу, какой из тебя получится превосходный отец, — усмехнулся Ньют, убирая окровавленное полотенце в сторону. — Я не виноват, что говорю, как чувствую, — ответил Минхо, покачивая сына на руках и направляясь в спальню, чтобы передать его матери. Ньют и Томас, переглянувшись, поплелись следом. — Ты уже решила, как назовёшь его? — спросил Ньют, казалось, малыш сразу его очаровал. Кэрри смотрела, как он стоит с её сыном на руках пока Минхо помогает ей лечь поудобнее, и в душе радовалась. — Мы хотели назвать его Ён, — сказала она. — Странное имя, — честно прокомментировал Томас. — Что вам вздумалось? Или это связно с чем-то важным, а я не в курсе? — Никаких скрытых смыслов в этом имени нет, просто это имя будет только его именем и ничьим больше, — объяснил Минхо, подтыкая Кэрри одеяло. — Я терпеть не могу, когда дети повторяют уже чьи-то существующие имена, — присоединилась Кэрри. — И Ёна мы назовём Ёном просто потому что нам понравилось это имя. — Ну что ж, славное имя, — в конце концов согласился Томас. — Да, очень... И он сам славный, — присоединился Ньют. — Похож на тебя, Кэрри. — Особенно разрезом глаз, — хохотнул из-за его спины Томас. — Слышь, ты меня сегодня уже достал, кланк стебанутый, — зашипел на него Ньют. — Изыди! А-ну, кыш, я тебе сказал! — Ладно, всё, всё, — быстро ретировался Томас. Пришедшей Жанель, чтобы засвидетельствовать, что и мать, и ребёнок находятся в полном порядке, пришлось переступить через лежащее на входе в дом тело Ариса. Он, как и все остальные пришёл вместе с Фрайпаном на крики Кэрри, но зайдя внутрь и узрев чтó там происходит своими глазами, он не выдержал и упал в обморок. А когда пришёл в сознание, то увидел Томаса у рукомойника, смывающего остатки крови с рук и говорившего Минхо: — Я перевязывал Кэрри в ту ночь, с тобой в Лабиринте, но никогда не думал, что буду помогать ей родить вашего ребенка. — Такую перспективу не мог представить даже Господь Бог, помяни моё слово. — Эй, вы! — слабо позвал Арис, приподнимаясь на локтях. — Всё?... Уже всё закончилось? — Безусловно, — слащаво улыбнулся Минхо. — Тогда что это там красное... На полу лежит? — осведомился Арис. — Ах, это... — театрально вздохнул Минхо. — Так это пуповина. — Пуповина? — переспросил Арис. — Да, пуповина, она самая, — подтвердил Минхо, не снимая с лица улыбки. — Ясно, — сказал Арис и бухнулся обратно в обморок. — Нужно сказать Ньюту, чтобы забрал своего слабонервного зятька с моей прихожей, — хмыкнул Минхо. Он специально закрыл дверь в их спальню, чтобы Кэрри могла отдохнуть. Кэрри медленно, не взирая на сумасшедшую боль во всем теле, перевернулась на бок и взглянула на лежащего рядом младенца. Каким же очаровательным он всё-таки родился! Длиненнький, но складный, безупречной формы голова с хохолком белых волос и ярко-синие, словно морская глубина, глаза. Кэрри знала, что цвет его глаз никогда не изменится, да и к чему бы им меняться, ведь это её глаза. Только разрез идентичный Минхо. Покраснения с его нежной кожи ещё не сошло. Малыш крепко спал, укрытый мягким пушистым одеялом, а Кэрри смотрела на его сомкнутые веки в белых ресницах, на пушистые брови, на крохотные щёки и чувствовала, что любит его сильной, пронзительной до боли любовью. Сын – этого ей хватит с головой, больше у неё детей не будет. Она не сможет расточать свою любовь на кого-то ещё, и будет всецело отдавать её ему. В комнату тихо вошёл Минхо и прилег на другую сторону кровати, покрывая своей ладонью руку Кэрри. — Они все ушли? — шёпотом спросила она. — Да, — кивнул Минхо, и сказал, тоже шёпотом, — я убрался в кухне, и выпроводил всех. Ты чего-нибудь хочешь? — Нет, ничего... Я тут подумала. А как нам теперь есть на том столе? — Кэрри взглянула на Минхо, и, святые свидетели, расхохоталась бы, если бы не боль. — Если тебя это смущает, я поставлю новый стол. — Буду тебе благодарна. Кэрри подвинулась на подушке, уложила ребёнка на руке поудобнее и ей стало лучше видно его точеное личико. — Маленький мой, — прошептала она, наклоняясь к нему, и нежно, почти невесомо, целуя его в лоб. Они никому его не отдадут. Их сын не останется без родительской любви и внимания, он будет помнить их, любить в ответ, ведь родитель – позиция дающая, а ребёнок – получающая. И никакой ПОРОК не сможет отнять его у них для своих зверский опытов. Пусть только попробуют.

***

С появлением нового члена семьи, в спальне Кэрри и Минхо появилась также красивая деревянная колыбельная, которая негласно стала сосредоточением всех ночных подъемов. Сон Кэрри такой крепкий, что хоть гарматой гати, – не услышит. Но Минхо просыпается от каждого шороха. Однажды ночью он, услышав, что ребёнок только начинает хныкать, вскочил на ноги и выбежал с ним на улицу, думая укачать его и успокоить, пока Кэрри не встала. Но малыш только сильнее расплакался, не ощутив рядом с собой маму, и успокоился только когда она проснулась и накормила его. «Вот что есть древнейшей из профессий» — подумала Кэрри, наблюдая за крохотным младенцем, жадно сосущим её грудь. «Материнство, и всё что с ним связано. Кормилицы, повитухи – но никак не шлюхи. Даже в этом история нашла, как оскорбить женщин». В их семье с самого начала все домашние обязанности делились пополам. Если Кэрри готовит, то Минхо моет посуду. Если он стирает, то она потом развешивает белье сушиться. Также было и с ребёнком, но если у Кэрри не сразу получалось кормить его, то Минхо со своей задачей справлялся на отлично. — И где же ты так пеленать научился? — спрашивала она, отдавая сына в руки Минхо после утренней кормежки. — Лучшая школа – это Глэйд, сама знаешь, — ответил он. — Не слышала, чтобы в Глэйде были младенцы, — лукаво зыркнула на него Кэрри, поправляя на груди халат. — Там было пять десятков парней, которые ничего не помнили и ничего не умели. Плюс, они были мне чужими, — пояснил Минхо, ловко управляясь с пеленками. — А со своим я как-нибудь справлюсь. — Ён слишком быстро насыщается... У меня полным полно молока, а он почти не бывает голоден, — пожаловалась Кэрри, косясь взглядом на свои тяжелые груди. — Тогда завтра вечером придется отцеживать, — бесстрастно произнес Минхо, перенося сладко спящего малыша в его уютную кроватку. — Снова? — плаксиво скривилась Кэрри. — Я думала мне больше не нужно будет терпеть эту жуткую боль. — Если молоко не сцедить оно застоится, поднимется высокая температура, а потом у тебя может начаться мастопатия, — терпеливо объяснил Минхо. — Сама же знаешь, Жанель не один раз повторяла. За всё время существования ребёнка, включая все девять месяцев беременности, Минхо научился воистину ангельскому терпению. Несмотря на свой пылкий нрав он безропотно сносил все капризы Кэрри, даже когда они переходили грань. Он осознавал, что на неё ложится главная боль и главное испытание – выносить, а потом родить ребёнка. И он отлично понимал, что его обязанность – поддерживать свою жену в любых обстоятельствах. Даже когда она очень злая и готова убить его за банановое молоко. А потом ему стало ясно, что чем спокойнее он был во время её срывов, тем быстрее успокаивалась она сама. Минхо всегда жалел и сочувствовал Кэрри когда её тошнило из-за токсикоза. Благодаря его заботе под их кроватью на несколько месяцев поселился медный таз и если Кэрри становилось плохо, ей даже не приходилось вставать с кровати. Когда сильные рвотные позывы выворачивали Кэрри наизнанку, Минхо всегда был рядом и отлучался за сорбентом только когда её попускало. Кэрри Минхо ставил выше всего на свете, поэтому когда ей было плохо или просто тревожно он оставался дома и не отходил от неё не на шаг. Кэрри никогда не была ему в тягость. Естественно, случались моменты когда Минхо жизненно необходимо было уйти вдаль к собственным мыслям, но делал он это с предупреждением и Кэрри не препятствовала этому. Она понимала, что Минхо и без того уделяет ей всё своё свободное время, а ведь ему тоже иногда хочется побыть одному. Кэрри ничего не ответила. Минхо отвёл взгляд от спящего сына и взглянул на жену. Та стремительно развернулась к нему спиной. Минхо сразу понял в чем дело. Кэрри всегда делала так, когда вот-вот собиралась заплакать. Он отошёл от кроватки ребёнка и, подойдя к ней сзади, наклонился и нежно обнял её за плечи. — Всё будет в порядке, — заверил он убирая волосы в сторону и целуя её шею. — Не тебе опять испытывать эту боль, — выдержанно проговорила Кэрри, нервно сжимая пальцами верхнюю губу. — Я понимаю. Но куда больнее тебе будет когда молоко начнет сгорать изнутри и тогда, увы, я помочь ничем не смогу. А завтра сделаю всё, что будет в моих силах, уж поверь. Кэрри повернулась к нему и выжидающе посмотрела снизу вверх, в надежде, что Минхо сам догадается, что её срочно нужно поцеловать. Минхо улыбнулся в ответ на её требовательный взгляд и сжав теплыми руками щеки, по-детски чмокнул в лоб. Но Кэрри это не устроило, ибо расчитывала она отнюдь не на такой невинный поцелуй. Когда Минхо с прежней улыбкой выровнялся, Кэрри схватила его за воротник и с силой опустила на уровень своего лица. — Ты, небось, забыл, что я и так делать умею, — ухмыльнулась она, крепко целуя Минхо в губы. В первые мгновения он растерялся, как всегда в таких ситуациях, а потом на его лице расцвело предовольное выражение. Минхо нравилось когда Кэрри так с ним обращалась и чаще всего он без сожаления отдавался в её абсолютную власть, но бывали случаи, когда исход был совсем иным... После таких случаев им обоим крайне удовлетворенным удавалось уснуть только под утро. Но в этот раз Минхо совладал с собой и с трудом отстранился от неё. — Ён только-только уснул, не думаю, что сейчас стоит... — Эй, забудь! — одернула его Кэрри, не больно хлопая по губам ладонью. — Я просто хочу тебя раздразнить до предела, чтобы ты весь день думал только обо мне. — Так нельзя делать, — осуждающе покачал головой Минхо. Он и вправду чувствовал, как неприятно топорщатся штаны в ширинке. Кэрри самодовольно усмехнулась и ещё раз притянула его к себе, чтобы поцеловать прежде, чем он отправится в экспедицию на два дня. — Это тебе напоследок, — прошептала она, зная, что его возбуждает одно звучание её шепота в промежутке между длительными глубокими поцелуями.

***

— Слушай, а как у вас обстоят дела с Галли? — неожиданно поинтересовалась Кэрри, глядя на Бренду. — Никак, — буркнула та. — Всё настолько плохо? — нахмурилась Кэрри. — Всё настолько безнадежно, — вздохнула Бренда. Два года назад у Бренды случился выкидыш на ранних сроках, и хоть она не распространялась, Кэрри прекрасно знала, кто был отцом. После этого случая Бренда видеть Галли не желала, потом их отношения вовсе сошли на нет. — Реджи меня не принимает, — пожаловалась Бренда. — Вот если бы ты пробовалась на роль её мачехи, она бы тебя сразу стала называть мамой. Кэрри нечего было возразить. Реджина была единственной дочерью Галли от Джен, которая умерла в последствии тяжелых родов. Кэрри помнила, как в тот день её вызвали в Долину. Она никогда не была в доме Галли, то был первый раз. Жанель провела её в спальню и сказала, что Дженни хочет поговорить с ней. Зайдя в спальню, Кэрри сразу почувствовала тяжелый густой запах с привкусом крови. Увидев роженицу, она не могла не вздрогнуть. Рыжие волосы взмокли от пота и сбились в паклю, бледное лицо опухло от слез, а на белых простынях расползается кровавое пятно. — Слава Богу, Кэрри, ты здесь, — на мгновение лицо умирающей озарилось улыбкой. — Я так хотела тебя увидеть. Кэрри хотела спросить у неё о самочувствии, но вопрос замер на губах. Всё было ясно без слов. Роды выдались тяжелыми и шанс выжить у Дженни сводился к нулю. — Тебе что-нибудь нужно? — участливо спросила Кэрри, убирая волосы с её лба. — Только выслушай меня, пожалуйста, — сглотнула Дженни, подавляя желание заплакать. — Я всегда завидовала тебе. С первой нашей встречи завидовала. Твоим друзьям, твоему парню. Когда мы встретились у ПОРОК'а после вашего выхода из Лабиринта, помнишь? Я ничего не могла с собой поделать, я проклинала тебя. Но, будь уверена, никого я не была так рада увидеть в ту ночь, в Последнем городе, когда мы все думали, что умрем. Мы так и не смогли стать подругами, всё из-за меня. Галли любил тебя... О, Кэрри, не делай такое лицо, будто не знала об этом. Из-за этого главным образом я решила заполучить его. Если не Минхо, то хотя бы его. Чтобы насолить тебе. Чтобы показать, что я тоже достойна лучшего. — Но ты достойна, — шептала Кэрри, слишком ошеломленная этой внезапной исповедью. — Нет, не утешай меня, будь добра. Я поплатилась за свою зависть. Вот где я очутилась. На этой гребанной постели. В моей утробе шевелятся два спиногрыза, и они меня уничтожают. Крутятся там, как черти в адском котле... Дьявол, как же болит! Дженни запрокинула голову назад, и завопила. — Но ты победила, Кэрри, можешь быть довольна. Одержала надо мной верх. У тебя прекрасный муж, очаровательный ребенок, а я подохну в крови и дерьме. Галли будет рад избавиться от меня, вот увидишь. — Не мели ерунду, дура, — строго сказала Кэрри. — Лучше постарайся выжить сама и сохранить жизнь своим детям. Там, за дверью тебя ждет любящий муж, и когда я уйду, он сменит меня около твоей постели. Он любит тебя, поняла? И любит ваших детей... Дженни испустила такой громкий вопль, что Кэрри сорвалась с места и бросилась к двери, зовя Жанель. Мимолетно встретившись глазами с Галли, Кэрри почувствовала такую злость, что врезала бы ему, если бы позволяла ситуация. — Иди туда и будь с ней, — процедила она вместо удара, развернулась и выскочила прочь из их дома. Откровение Дженни гремело в сознании, как туча, полная электрических разрядов. Ничего не замечая, Кэрри шла к своему дому, словно корабль в шторм пытается добраться до безопасной бухты. Зайдя в дом, первым делом поцеловала спящего в колыбеле Ёна и обняла Минхо, успокаивая своё сердцебиение. В ту же ночь Дженни умерла. Умерла, забрав с собой одну девочку. Вторая дочь выжила. Родители разделили своих детей на миры, одна направилась к мертвым за матерью, другая осталась среди живых с отцом. Выжившую Галли назвал Реджиной, объяснив, что так хотела сама Дженни. Кэрри помогала ему заботиться о маленькой несмотря на неприязнь, возникшую после открытия его чувств к ней. Завершилось всё тем, что малышка Реджи однажды утром назвала её мамой, так как привязалась за время многочисленных визитов. Услышав это, Кэрри серьезно сказала Галли, что дальше он будет справляться в одиночку, она итак дала ему более чем достаточно знаний. Не хватало ещё ранить ребенка. Порвать будет лучше, пока Реджи не осознает себя. Но привязанность не исчезла. Реджи рвалась проводить с Кэрри как можно больше времени, ходила на тренировки, просила папу водить её на прически. Она завидовала Ёну, да и Лили тоже. У её друзей были мамы, а она могла похвастаться только отцом. Галли делал все для неё, переступал через свою нелюдимость, пытался осчастливить её любимыми способами. Но маленькая рыжеволосая заноза мало того, что внешне была копией отца, так ещё и характером вышла похожей. Так Галли и понял, что не одному Минхо пришел ребенок в виде кармического наказания. — Вот уж уволь меня от общества Галли, — сказала Кэрри. — Его дочурка прелесть, но он сам... Ты понимаешь. — Понимаю, ещё бы, — фыркнула Бренда. — Но насчет прелести я бы поспорила. На остров опускалась ночная прохлада и Кэрри начала зябнуть, поэтому встала с песка, и, предупредив Бренду, что скоро вернется, направилась к своему дому, чтобы взять там какой-нибудь кардиган на вечер. Выходя из дома, она услышала ржание коней где-то вдалеке. Это возвращаются домой её муж и сын, два человека, которым навеки принадлежит её сердце. Конечно, если не брать в расчёт того, кто неустанно наблюдает за ней с небес. Да, того самого носителя фамилии, которая вобрала в себя чрезвычайно сложно сочетаемые звуки. Во всех по настоящему важных смыслах он был её отцом. Всё остальное не имело значения. Ньют не вернулся к Томасу, вовремя осознав, что перерос глупую, практически безответную подростковую влюбленность. Тот бы и не прочь был начать всё заново, но Ньют остановил его и сказал: «Мы много раз начинали заново, всегда возвращались к исходной точке. Нам пора остановиться». Никто из них не нашёл новые отношения. Томас наверняка вспоминал Терезу, а Ньют.. Ньют просто учился жить заново, без Томаса, без кого либо ещё. Учился чувствовать себя счастливым самостоятельно, и в этом преуспел. У него все равно была семья – сестра и племянница. Большего ему не требовалось. Кэрри подняла глаза на тускнеющее, бледно-голубое небо, в котором уже зажигались первые звезды. В двадцать семь ты уже намного ближе к заветному возрасту полного познания. Оглядываясь назад Кэрри ощущала дискомфорт, странный, необъяснимый. Ей словно становилось тесно и тяжело находится в теле семнадцатилетней девочки, которая отчаянно боролась за выживание на материке. Кэрри чувствовала неловкость за саму себя, за своё поведение, характер, слова. Сейчас она в разы лучше контролировала себя, но тогда даже не считала нужным делать это. Скольких людей она обидела, скольких оскорбила. А скольких убила? От воспоминаний о чужой крови на своих руках хотелось сбежать от своего естества и никогда не возвращаться. Но сколько бы Кэрри не было стыдно за младшую версию себя, она никогда не забудет ту, кто вытянул её, кто спас, кто защитил. На плечах, сильных, но остающихся плечами маленькой девочки, лежала непосильная ноша. Психика под её давлением трещала, как стекло под дробителем. Не раз в ранней юности она задумывалась о том, что её личность разваливается по частям, самостоятельно ликвидируется, оставляя Кэрри без осознания себя. Чтобы познать объективность, нужно стать объектом. Будучи человеком Кэрри редко могла определять свою реальность. После опытов над ней чувство дереализации стало самым главным бичем её жизни. Она редко отличала реальность от вымышленной проэкции своей бессознательности или сверх сознательности. Часто она тупо смотрела на свои ладони, отказываясь принимать материальную реальность телесной оболочки. Ей казалось, что на самом деле по-настоящему существует она в другом измерении. Но в каком? Кэрри часто затруднялась с ответом на этот вопрос. Много же воды утекло с тех пор, когда она – босая шестнадцатилетняя девчонка бежала полями Глэйда. И всё же, это место навсегда останется с ней. С ними всеми. Чипы были вырезаны, уничтожены, но дети, удерживаемые в стенах ПОРОК'а, навсегда останутся мечеными. Только у кого-то эти шрамы более заметны, а у кого-то скрыты под волнами волос. Но никто не сомневался, что если запустить руки в густоту шевелюры, то чуть ниже, на шее можно будет подушечками пальцев ощутить гребень уродливого шрама. Вспухшего. Незабываемо болезненного. Они все были ранимы, хотя с первого взгляда это было невозможно определить. Пока будут живы глэйдеры, будет жив Глэйд, а потом, после того, как они уйдут в другой мир, о них будут складывать рассказы, которые по истечению времени превратятся в легенды. А легенды, как всем известно, существует вне веков, так что вечная жизнь обеспечена им даже на Земле.  Река её жизни, замедляющаяся из бурлящего горного потока в спокойное течение соразмерно с прожитыми годами, через несколько десятилетий впадет в океан безмятежной вечности. Идя к своему дому, Кэрри приостановилась около мемориального камня, по прежнему занимающего своё почетное место в середине пляжа. Однажды эти имена, высеченные разными руками сотрутся совсем под действием воды, ветра и песка. Не станет и нас, людей, которые скорбят по давно ушедшим мертвым. Меня тоже не станет. Кто тогда будет о нас помнить? Она улыбнулась. Найдутся люди. Обязательно найдутся те, кто вспомнят о последних людях, пробивших себе путь для более менее нормальной стабильной жизни. А также будут те, кто не забудет и славную шестерку выживших глэйдеров, единственных, кто преодолел Лабиринт, путь через Жаровню, побывал в Последнем городе, пересек океан и в конце концов остался в живых. Такое не забывается.