Чертова галлюцинация

Ночь. Холодный январский воздух, пахнущий выхлопами и остывшим асфальтом, проникал в комнату сквозь открытое окно. Нил Джостен, гитарист группы «Монстры», сидел на подоконнике и рассматривал ночной город. Он считал свет в окнах на доме напротив, думал о том, куда спешат люди в такое время, пытался искать созвездия на небе, затянутом рыжей дымкой городской подсветки. На коленях лежала его акустическая гитара — потрёпанная, с царапинами на деке, на которой он играл дома, для себя или для ребят во время посиделок, а не для оглушительной толпы фанатов. Лисы не были популярной группой, у них вряд ли и двести тысяч подписчиков на твиттере набиралось — смех, да и только. Что уж говорить о «Монстрах», юните, который не мог похвастаться и пятью тысячами подписчиков. Но они и не стремились к всемирной известности, если честно. Им достаточно было этих пяти тысяч, чтобы считаться среднечками в андеграунде, своим закрытым клубом, где можно не притворяться. Пальцы Нила, все в шрамах прошлого и в затвердевших мозолях от долгих практик, перебирали струны. Тихая, мягкая, ненавязчивая мелодия, похожая на усталое дыхание спящего города, успокаивала его напряженные нервы после трудного дня репетиций, залечивала старые ранки на душе. На ум пришла песня, которую он дописал буквально несколько часов назад, а губы уже шептали строки припева:

«Опять по новой бесконечный цикл, мы зашли за край

Запиши и стирай, запиши и стирай

Мне так хочется со всей силы тебя поцеловать

Запиши и стирай, запиши и стирай»

— Новая песня? — За спиной послышался голос, и не нужно было быть провидцем, чтобы понять, кто это. Эндрю Миньярд, собственной колючей персоной, пришел с двумя кружками кофе. Он молча протянул одну Нилу, их пальцы ненадолго соприкоснулись, передавая не тепло, а скорее молчаливое подтверждение: я здесь. Эндрю пристроился на подоконнике рядом, его плечо почти касалось плеча Нила, создавая островок тепла на пронизывающем холоде. — Что-то типа того, — Нил пожал плечами, делая глоток обжигающе горячего напитка. Эндрю лишь дёрнул уголком губ, но больше не спрашивал. Поставив кружку на заваленный тетрадями и исписанными листами со стихами стол, Нил продолжил тихо напевать и перебирать струны, ловко сменяя аккорды. И конечно, он снова делал вид, что не замечает взгляд Эндрю, его призрачную улыбку и это редкое, сонное настроение. Волосы спутаны, футболка, которая скорее всего была украдена у Кевина, не по размеру большая и сползала с бледного плеча — лучшее состояние Эндрю. Тихое. Сонное. Родное. Безопасное. Нил не мог сказать, когда любил этого парня сильнее: в его ослепляющих приступах ярости или вот в эти редкие моменты беззащитной, почти животной расслабленности. Эндрю поставил свою кружку рядом с кружкой Нила и без лишних слов забрал у него гитару. Его пальцы, немного меньше и без шрамов, хотя мозоли от струн у них были одинаковые, начали свой танец. Мелодия, показавшаяся с первых нот до боли знакомой, но при этом абсолютно новая, максимально отличалась от всего, что они играли раньше. От мягкого, почти нежного вступления она резко переходила к агрессивному, настойчивому ритму, заставляя сердце сжиматься и пропускать удар, а дыхание на мгновение замирать. Нил представил, как эта мелодия зазвучит на его электрогитаре, с искажением и мощью, как к ней присоединится гудящий, как пчелиный рой, бас Аарона и яростные барабаны Ники… — Шедевр, — шепотом усмехнулся Нил, когда Эндрю закончил. Звук будто завис в холодном воздухе, не желая рассеиваться. — Как и всегда. Лирика? — Почти готова, — Эндрю ерошил волосы, отводя взгляд в сторону темного окна, пытаясь скрыть тот факт, что простые слова Нила что-то задели глубоко внутри, под всеми защитными слоями.

***

— Это что? — Аарон, сидящий на полу в окружении тетрадок и листов с нотами, крутил в руках три листа, которые всучил ему Эндрю. У Нила, Никки и Кевина были такие же листы, но с партиями для их инструментов. Только ноты. Ни единого слова. — Где лирика? — Кевин хмурился, внимательно рассматривая свои листы, тогда как Нил уселся на пол рядом с колонками и предпринял первую робкую попытку воспроизвести то, что дал ему Эндрю. Молча, не задавая вопросов. Настроил усилитель, провел медиатором по струнам, и гараж наполнился первыми, еще неуверенными звуками. — И я что-то не помню такой песни у нас. — Это новая, я ее вчера закончил. — Эндрю проигнорировал возмущенные взгляды Аарона и Кевина и уж тем более плевать хотел на умирающее нытье Никки. Он стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, с выражением лица, ясно говорящим: обсуждение окончено. — С ума сошел? У нас концерт через три дня, какая к черту новая песня, Эндрю?! — Аарон, как это часто бывало, взорвался первым, его голос пробился сквозь гул гитары. — Или ты думаешь, что выучить новую песню за пару дней так просто? Никки, очевидно самый разумный, уже смирился с тем, что Эндрю не отступит от своего и скандалить бесполезно, пожал плечами и занялся изучением своих листов, а потом присоединился к Нилу в попытке сыграть. Шум, который они подняли, резал уши, совершенно не совпадая и образуя оглушительную какофонию. Аарон поморщился, как от лимона, и стукнул Никки по голове свернутой тетрадью. — Эй! — возмущенный голос Хэммика заставил Нила остановиться и посмотреть на Эндрю. — Ты добавил мне сольную партию? — В его голосе было больше утверждения, чем вопроса, а в голубых глазах читалась знакомая усталость и капля осуждения. Нил не любил сольные партии на гитаре, они требовали слишком много концентрации, накладывая оковы ожиданий и ответственности, от которых он годами бежал. — Я добавил тебе соло, — согласно кивнул Эндрю, его взгляд был тяжелым и пристальным. Он плюхнулся в кресло-мешок, стоящее у выхода из гаража. Нилу внезапно захотелось запустить в него гаечным ключом, валявшимся под рукой. Или поцеловать. Он пока не решил. Миньярд надел наушники, отрезав себя от криков Аарона и Кевина, достал из рюкзака потрёпанную тетрадь под номером десять, куда записывал всю лирику, поднял с бетонного пола ручку и… просто исчез. Ушел в свой мир, оставив их разбираться с музыкальным хаосом, который сам же и создал. Переглянувшись, партии тяжело вздохнули. Спорить с Эндрю, когда он входил в это состояние, было равноценно самоубийству. Все молча разошлись к своим инструментам. К концу второго часа мучений успех в войне с музыкой Эндрю был только у Нила. Похоже, он единственный, кто мог интуитивно понять ход мыслей их солиста и воссоздать то, что тот задумал. К концу третьего часа Никки наконец-то тоже разобрался, и теперь они вдвоем с Нилом пытались сыграться, что получалось со скрипом и периодической руганью. К концу пятого часа к какофонии присоединились Аарон и Кевин, и вот тогда стало действительно невыносимо. Непонятно, что было хуже: маты Аарона и Нила, летящие через весь гараж, или сама «симфония» хаоса, как язвительно называл это Ваймак, когда «Монстры» брались за новую песню. За то время, что парни мучались, к ним трижды заходила Эбби с тарелкой печенья и дымящимся термосом кофе, а потом и Мэтт, чтобы забрать какие-то кабели, но он быстро ретировался, пошатываясь и зажав уши. Ближе к вечеру, когда адский шум начал наконец напоминать слаженный, пусть и сырой, звук, Эндрю закончил с лирикой и снял наушники. И, естественно, начал с Нила. Оказалось, тот с самого начала фальшивил и перепутал аккорды, а из-за него сбились и остальные. Джостену показалось, что Аарон готов был убить его на месте. А Кевин — добить и закопать. Но с Эндрю, который стоял перед ними, скрестив руки на груди, и дирижировал ими взглядом, дело пошло быстрее. За пятнадцать минут они исправили ошибки, сделали пометки в нотах, и осталось только почистить звук да хорошенько отрепетировать. — Эндрю, ты садист! — Никки театрально заныл, развалившись на полу и стуча барабанными палочками по воздуху. — Тоже мне, Америку открыл, — ворчливо буркнул Аарон, вытирая пот со лба и разминая затекшие пальцы. Он с ненавистью посмотрел на свой бас. — Под чем ты это писал, а? Жуть. — А мне нравится, — Нил весело усмехнулся, не разделяя всеобщего уныния и продолжая подыгрывать уже знакомой мелодии. От пятичасового грохота у него гудели уши и ныли подушечки пальцев, но он все равно не унывал, притоптывая ногой в такт. Казалось, он пытался выплеснуть наружу энергию, что била через край. — Убейте этого жизнерадостного таракана, — устало протянул Кевин, распластавшись рядом с Никки. Но через секунду подскочил, когда в него прилетел кроссовок Нила. — Королеву не спрашивали, — Джостен усмехнулся, ловко уворачиваясь от ответного броска. — Не заводитесь, — Эндрю встал, складывая тетрадь в рюкзак. — Давайте последний раз прогоним и пойдем домой. Жрать охота. Еще минут десять они убил на прогон, который звучал более-менее сносно, по крайней мере, в понимании Эндрю. Но на второй раз им не дал настроиться Ваймак, который появился на пороге с видом злобной сахарницы и под крики разогнал всех по домам. Репетицию пришлось свернуть. Но о том, что у двух его подопечных на вечер были другие планы, директору знать не следовало. Нил и Эндрю оккупировали гостевую комнату, оборудованную под мини-студию. Вообще, Нил не планировал когда-либо записывать свои треки, но дядя Стюарт, узнавший каким-то непостижимым образом о его творчестве, требовал эти песни. Хотя бы для личного прослушивания. За полгода тайных записей Нил насобирал материал на целый сольный альбом, который хранился на ноутбуке Эндрю в папке с вызывающим названием «Отпускай». Эндрю уселся за пульт, погрузившись в настройки звука, а Нил прошел в звукоизолированную будку. Он взял акустическую гитару — с электроникой не было бы того самого эффекта, не те ощущения. Эта песня была не для группы, а для него. Для Эндрю. Для дяди. Нет смысла брать гитару для сцены. Получив отмашку, Нил начал с тихого проигрыша. Пальцы легко скользили по струнам, а потом, тяжело вздохнув и закрыв глаза, он запел, вкладывая в звук всю мощь переживаний.

«Я тебя люблю, но не так, как вчера (Нам надо)

Не меньше двух, чтоб закрыли глаза на раны

Зашли за край, сами сделали Рай

Запиши и стирай, запиши и стирай»

Песня, изначально посвященная погибшей матери, побегу и скитаниям, обрела новый смысл с появлением Эндрю. Нил закрыл глаза, позволив чувствам, эмоциям и призракам прошлого поглотить себя. Эта песня была всем и одновременно ничем из того, что он был готов подарить миру. Это была его история, замаскированная в стихах; его тоска по матери; его скорбь.

«Убегай из дома, холодный утренний город

Как будто едва знакомы, вернёмся ещё не скоро

Мы с тобой, как всегда, молча зашли за край

Запиши и стирай, запиши и стирай»

А это была его любовь к Эндрю. Его чувства и желания, на которые он не имел права после всего, что пережил, после всего, что пережили они оба. Они оба были чудаками, не умевшими говорить, не умевшими доносить мысли, как другие. Их языком была музыка, стихи и их система «да или нет». Нил не мог донести это до Эндрю иначе. Да и Миньярд вряд ли бы понял, даже если бы Нил попытался. Аккорды сменялись то плавно, то резко, заставляя струны скрипеть, но в этом скрипе была часть его души, переданная инструменту. Пальцы били по струнам, запястье отбивало ритм по деке, добавляя звуку объема и той самой, необходимой глубины.

«Опять по новой бесконечный цикл, мы зашли за край

Запиши и стирай, запиши и стирай

Мне так хочется со всей силы тебя поцеловать

Запиши и стирай, запиши и стирай»

На последнем припеве Нил открыл глаза. Он опустил правую руку со струн, левой все еще удерживая аккорд, и несколько последних строчек проговорил почти беззвучно, тише, чем всю песню, глядя прямо на Эндрю. В карих глазах за стеклом он увидел ответ на все свои невысказанные вопросы: я услышал тебя. Этого было достаточно. Увидев короткий кивок, Джостен снял наушники, поставил гитару и вышел из будки, тяжело плюхнувшись в кресло рядом с Эндрю. — Ну и? — Нил заглянул в экран ноутбука, потом забрал у Миньярда наушники, чтобы послушать запись. Неплохо, но начало нужно переписать. — Идиот, — коротко прокомментировал Эндрю, и уголки его губ дрогнули. Нил не сдержал улыбки. Эндрю сохранил черновик в папке «Отпускай», назвав файл «Край». Нил усмехнулся — то, что надо. Тишина затянулась. Она не была неловкой. Нил давно привык к ней, когда дело касалось Эндрю. Он отбивал ладонью ритм их новой песни по колену и наблюдал, как Миньярд сводил дорожку для следующего сингла. Кто бы мог подумать, что их солист — такой перфекционист, что переделывает семьдесят процентов работы за Ваймака. Эта мысль снова заставила Нила усмехнуться. — Не хочешь выпустить его? — Внезапный вопрос Эндрю застал Нила врасплох, и что-то внутри оборвалось. Он понял, о чем речь. Рано или поздно Ваймак узнает о тайной папке «Отпускай». Нил уже думал о сольном релизе — у всех в группе уже были свои проекты, у Эндрю и Кевина — по три. Но это было другое. Эти песни, записанные втайне, были его исповедью. В каждой ноте, в каждом слове жила тень Натаниэля, которую нужно было похоронить вместе с матерью. — Не знаю, — Нил покачал головой, отпивая кофе. В его словах сквозили сомнения, страх перед чужим судом, хотя в глубине души ему было плевать на мнение окружающих. И всё же… — Думаешь, нужно? — Думаю, твой дядя уже разболтал всем своим чопорным друзьям про твои треки. А бриташки не умеют хранить секреты. Вопрос времени, когда слухи дойдут до Америки. — Нил хотел было возразить, что Стюарт не нарушит слово, но понял, что это бессмысленно. Эндрю, как всегда, прав. — В таком случае, в январе? Девятнадцатого, — Нил капитулировал, не начав спора. Пусть этот альбом станет последним гвоздем в крышку гроба Натаниэля и Мэри. Да, так будет лучше. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была наполнена ожиданием чего-то нового. Чего-то, что вот-вот должно было начаться.

***

После дневной репетиции и той ночи в студии он будто подсел на адреналин от новой песни Эндрю. Каждую ночь, когда дом затихал, Нил пробирался в гараж. Холодный воздух становился его союзником, обжигая легкие и заставляя чувствовать себя живым. Он включал только дежурный свет, оставляя в полумраке гитарные усилители и барабанную установку Никки, похожую на спящего металлического зверя. Он ставил на повтор запись их дневной репетиции — сырую, с ошибками, с криками Эндрю «Снова, Джостен, ты опять тормозишь перед соло!». И играл. Сначала медленно, разбирая каждый такт, как сапер обезвреживает мину. Его пальцы, и без того измученные, снова и снова отыгрывали сложнейшие пассажи, пока мышечная память не начинала работать быстрее сознания. Он искал в музыке Эндрю не только ноты, но и подтекст. Почему здесь резкий спад? Почему тут — яростный, почти разрушительный удар по струнам? Это была не просто партия, это была расшифровка души Миньярда. В одну из таких ночей, когда луна светила прямо в запыленное окно гаража, его накрыло волной собственного творчества. Он взял акустику, и из-под пальцев полилась новая мелодия — тревожная, бегущая, как сердцебиение загнанного зверя. Он напевал без слов, только звуки, и в них была вся его жизнь: свист ветра за окном машины, когда они с матерью убегали, скрип тормозов, гул голосов в раздевалке перед выходом на сцену, тихое ровное дыхание Эндрю во сне. Он назвал этот набросок «Бег». И положил телефон на запись. Днем их ждали общие репетиции. Напряжение нарастало с каждым часом. Аарон ходил мрачнее тучи, ворча, что его пальцы отвалятся от этого адского басового риффа. Никки, обычно неугомонный, стал сосредоточенным и молчаливым, оттачивая сложный рисунок ударных. Кевин, перфекционист до мозга костей, постоянно спорил с Эндрю о аранжировке клавишных, и эти споры грозили перерасти в настоящую войну. Эндрю был невыносим. Он требовал идеала, его критика была острой и безжалостной. Но Нил видел другое. Видел, как Эндрю замирает на секунду, когда у Нила наконец-то получалось то самое соло, и в его глазах вспыхивала не вспышка гнева, а что-то похожее на одобрение. Их общение свелось к кивкам, взглядам и редким прикосновениям — Эндрю мог поправить положение руки Нила на грифе, его пальцы касались запястья Джостена на пару секунд дольше необходимого. Это был их язык. На третий день, когда «Монстры» уже более-менее сносно исполняли новый трек, в гараже появились Старшие. Первым вошел Мэтт Бойд, их оператор и продюсер, с камерой на плече. «Для истории, ребята. Расслабьтесь». За ним, окутанная облаком дорогих духов, появилась Элисон «Элли» Рейнолдс, бывшая вокалистка «Old Sweaters». Ее критический взгляд оценил их вид. — Боже мой, на вас лица, как после апокалипсиса. На концерте я вас буду закапывать из-под тонны тонального крема, — заявила она, но в ее глазах читалась теплая, почти материнская улыбка. Следом зашли Дэн Уайлдс и Рене Уокер. Дэн, их будущий менеджер, сразу начала обсуждать с Ваймаком график и логистику, а Рене, милая и обычно немногословная гитаристка, прислонилась к косяку двери, наблюдая за репетицией с привычным интересом. Была назначена генеральная репетиция. «Монстры» играли свои старые хиты, и звук был отлаженным и мощным. Но когда дело дошло до новой песни, в гараже повисло напряженное молчание. Старшие слушали, не перебивая. Играли они еще сыровато, но в музыке была та самая энергия, та raw-сила, которая отличала «Монстров» от любой другой группы. Когда последний аккорд прозвучал и затих, первым заговорила Рене, медленно хлопая. — Жестко, — произнесла она своим тихим звонким голосом. — Как удар кирпичом по голове. Мне нравится. — Это гениально и безумно. Публика с ума сойдет. Но, малыши, после этого вам потребуется мой салон красоты как никогда. —Элли вздохнула, имея в виду свой будущий бизнес, о котором все уже знали, но ее глаза блестели. И тогда Дэн выступила вперед, оценивая парней своим серьезным оценивающим взглядом, который на секунду смягчился, когда на ее губах появилась усмешка гордости. — Ребята, вы великолепны. И именно поэтому мы собрались. В пятницу, после вашего выступления, мы официально объявим, что «Old Sweaters» уходят на заслуженный отдых. — В гараже стало тихо. Все знали, что это неизбежно, но слышать это вслух было горько. — Элли открывает свой салон, но останется вашим стилистом и визажистом. Рене будет ей помогать, — Дэн кивнула на подругу, которая ответила коротким кивком. — Мэтт, как вы знаете, становится вашим штатным оператором и продюсером. А я… я буду вашим менеджером. Если вы согласны. Внезапность этого заявления повисла в воздухе. «Монстры» переглядывались. Это был не конец, а начало новой жизни. Более взрослой, более ответственной. — Конечно, согласны, — первым выдохнул Аарон, и за ним дружно закивали остальные. Вечером того же дня Нил снова сидел на своем подоконнике. Но на этот раз с ним был Эндрю. Они молча смотрели на город, слушая, как из гостиной доносятся смех и голоса Старших и Младших Лисов, собравшихся за общим ужином, как Ваймак ругается на Никки, а Эбби ругается на Ваймака. Это был горьковато-сладкий вечер, но, на удивление, теплый и домашний. Нил подумал о том, что надо бы почаще так собираться. Эндрю коснулся пальцами тыльной стороны ладони Нила. Краткое, почти невесомое прикосновение. Вопреки шуму, вопреки грядущим переменам, вопреки всему. Нил закрыл глаза. Он слышал музыку. Не ту, что гремит в гараже, а ту, что звучала тихо и четко между ними. И он знал, что завтра, на сцене, они сыграют ее так, что услышат все.

***

Пятница наступила с характерным для нее неестественным спокойствием перед бурей. «Лисы» в полном составе — и «Старшие», и «Монстры» — заполнили кулисы клуба «Эдем», который сегодня был забит до отказа. Воздух звенел от предвкушения. Фанаты, разгоряченные и громкие, уже скандировали названия групп. Нил, стоя за тяжелым занавесом, перебирал медиатором струны. Его электрогитара «Гибсон» была холодной и тяжелой, настоящим якорем в этом море нервного возбуждения. Он видел спину Эндрю, который неподвижно стоял у входа на сцену, плечи напряжены, взгляд устремлен в пустоту перед собой. Таким Нил знал его лучше всего — собранным, острым, как лезвие, готовым к работе. И вот заиграли «Old Sweaters», открыв свой прощальный концерт нашумевшим треком «Telling the world». Их сет был энергичным, Рене и Эллисон зажигали зал, Дэн и Мэтт создавали невероятно плотный ритм-фундамент. Аплодисменты были оглушительными, а прощание после объявления, что этот концерт последний, заставило сердце облиться кровью. Нил поднял голову, бросил взгляд туда, где был выход на сцену и задумался: а будут ли их так провожать, когда придет время? Но времени на размышления не было, поскольку Даниэль, умело успокоив толпу, объявила о выходе Монстров. Вот тогда наступил настоящий хаос, полная ожидания, когда же на сцену выйдут «Монстры», которые были не менее любимы. Первым вышел Кевин, мрачный и сосредоточенный, к своему синтезатору. За ним — Аарон, бросивший на зал дерзкий взгляд, и Никки, весело покрутивший палочками. Нил вышел следом, почувствовав на себе взгляды сотен глаз. Мысль о том, что зал Эдема вмещает максимум четыреста человек, никак не помогла справиться с нервами. И последним, под рев толпы, появился Эндрю. Он подошел к микрофону, взял его в руку, и зал замер. Они начали со старого хита «Old City», чтобы разогреть публику. Звук гитары Нила сливался с басом Аарона, создавая мощную волну. Нил ловил ритм барабанов Никки, видел, как Кевин вжимался в клавиши, и чувствовал, как голос Эндрю прорезает шум, то низкий и угрожающий, то высокий и надрывный. Они были единым механизмом, отлаженным и смертоносным. И вот настал момент. После завершения предыдущей песни Эндрю не стал объявлять следующую. Он просто обернулся, встретился взглядом с Нилом, с Аароном, с Никки, с Кевином. Тот самый взгляд, который значил: поехали. Нил взял первый аккорд. Чистый, звонкий, одинокий. Зал затих, не понимая, что это. Эндрю закрыл глаза, его пальцы сжали микрофонную стойку. Голос Эндрю прозвучал негромко, почти интимно, но каждая буква долетала до последних рядов:

«Ты самый мой яркий сон или всё это наяву? Ответ на главный вопрос сейчас: ради чего живу я? За всё, что случилось с нами, ты просто меня прости Прошу тебя останься, прошу тебя, блять, только не отпусти меня»

Нил вел мелодию, его соло-партия была не виртуозным пассажем, а искренним, немного рваным монологом. Он смотрел на согнутую спину Эндрю и видел в ней все те же сомнения, что терзали его самого.

«Каждый твой сантиметр люблю и тону в глазах твоих Весь этот мир лишь для нас двоих Плевать, что будет после, ведь твои губы возле моих»

На этих словах Эндрю повернул голову и посмотрел прямо на Нила. В его глазах не было привычной насмешки или маски безразличия. Была голая, неприкрытая просьба. И Нил понял — эта песня не для зала. Она для него. И тут ритм-секция вступила во всю мощь. Бас Аарона загудел, как сердцебиение исполина, барабаны Никки обрушили на зал ливень из звуков. Голос Эндрю окреп, стал металлическим, полным решимости:

«Но я готов целовать твои руки, терпеть эти муки,

Чтобы ночью рождались стихи.

Делить с тобою вечности скуки в минуты разлуки

И любить тебя всему вопреки.»

Нил отвел взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он видел, как Аарон застыл с широко открытыми глазами, а Никки, не переставая играть, уставился на Эндрю с немым вопросом. Кевин, бледный, будто видел привидение, механически вдавливал клавиши. Темп снова сменился. Музыка стала призрачной, тревожной, как воспоминание. Синтезатор Кевина создал звуковую дымку. Эндрю пел уже не в зал, а в пол, его голос дрогнул на словах:

«Я спрячу тебя в том мире, где верят и где не лгут Где осень всегда прекрасна и нас с тобой не найдут Останься со мной хотя бы ещё на пару минут Но только стрелки часов опять куда-то бегут Время поставить на стоп»

Он замолчал, и в паузе прозвучала тихая, отчаянная нота гитары Нила. Она была ответом. Обещанием. И снова мощный удар. Вся группа выложилась на максимум. Эндрю сделал шаг в сторону Нила, смотря глаза в глаза с тем самым «да или нет», его голос сорвался на шепот, в котором была вся накопленная годами болезненная нежность, тот ответ, который так хотел услышать Нил, когда они записывали «Край»:

«Да крепко тебя обнять так, чтобы забыть всю боль Закрыть глаза и понять то, что это и есть любовь»

Это была кульминация. Зал сходил с ума, но Нил почти не слышал рева. Он видел только Эндрю, который шел к нему через сцену, не отрывая взгляда. Голос Эндрю звучал уже без микрофона, но его было слышно сквозь грохот музыки, потому что это были слова, обращенные только к одному человеку:

«Но я готов целовать твои руки, терпеть эти муки Чтобы ночью рождались стихи Делить с тобою вечности скуки в минуты разлуки И любить тебя всему вопреки»

Музыка резко оборвалась. Последний аккорд гитары Нила прозвучал и затих в оглушительной тишине, длившейся полсекунды. И в этой тишине Эндрю оказался перед ним. Он не взял его за руку. Он положил свою руку на шею Нила, пальцы вцепились в его затылок. В его глазах не было ни вопроса, ни сомнения. Была только уверенность. — Нил, — произнес он так тихо, что услышал только он один. Вопросы были излишни и короткий кивок Нила остался никем не замеченный. И поцеловал его. Это был не нежный, робкий поцелуй. Это было столкновение. Заявление всему миру. Губы Эндрю были обветренными и твердыми, а его рука на затылке не позволяла отступить ни на миллиметр. Нил на мгновение замер, а потом ответил с той же силой, вцепившись пальцами в кожаный рукав куртки Эндрю, притягивая его еще ближе. Мир сузился до гула в ушах, вкуса кофе и сигарет и этого единственного человека, который любил его вопреки всему. Тишина в зале взорвалась оглушительным, сметающим все на своем пути ревом. Вспышки камер ослепили их. Со стороны «Старших» послышался возглас Рене, а Аарон, кажется, просто сел на пол у своих мониторов. Но они ничего не слышали. Отстранившись, Эндрю прижал лоб ко лбу Нила, их дыхание сплелось в одно целое. — Вот и все, Джостен, — прошептал он хрипло. — Больше не спрячем. Нил не мог вымолвить ни слова. Он только кивнул, чувствуя, как сумасшедшая улыбка расползается по его лицу. Они стояли так под оглушительный грохот аплодисментов, в центре скандала, откровения и начала чего-то нового.