Super Glue

Пока ты меня держишь за руки,

У меня ничего не болит.

Элли на маковом поле «Футболка»

Му Цин приучил себя думать, что с ним что-то не так. Это не периодически возникающие в голове мысли. Не тот случай, когда тянет ахнуть на эмоциях «спина болит, кажется, что-то со мной не так после пробежки» или «не могу сосредоточиться, странно, что-то не...». Му Цин живёт с прочным, засевшим где-то глубоко внутри осознанием — есть проблема. Всего одна, всепоглощающая и постоянная, похожая на плотный кокон или монотонный, несмолкающий шёпот. Схватилась однажды, и теперь не отпускает, как неосторожно пролитый супер-клей. Этой проблемой он без лишних сантиментов считает самого себя. — Он торчит там уже почти час, — доносится из-за двери мрачное ворчание. — Ему нездоровится, — с беспокойством в голосе объясняет Се Лянь, должно быть, уже четырежды за последние пятнадцать минут. — Му Цину всегда нездоровится, — фыркает Фэн Синь, и пора бы уже перестать нервно дёргаться каждый раз, когда он столь явно выражает свою неприязнь. — У него бы не болела голова каждый сраный вечер, если бы он вечно не надумывал себе всякое. Фэн Синь тоже уверен в том, что проблема в Му Цине. Казалось бы, удивительное единомыслие, однако ему, наверное, просто удобно скидывать все беды и неудачи на существование Му Цина. Должно быть, мамонты тоже однажды вымерли именно из-за него. Му Цин не знает, чем заслужил такую ненависть, но за все пять лет их знакомства не пытался заверить Фэн Синя в обратном. К чему оправдания? Какое из чужих убеждений Му Цин должен опровергнуть? Разве он действительно в чем-то перед ним виноват? Впрочем, Му Цину более чем известно, что Фэн Синя гложет лишь несправедливость по отношению к Се Ляню. И одной дурацкой нелепостью многолетней давности, что практически ежедневно дополняется и подстёгивается мерзким гонором, этот святой отец готов попрекать злодея до конца его дней. И вроде бы настолько это уже стало привычным, что можно и принять — их стычки, драки, словесные перепалки перевалили за сотню ещё в первый год общей дружбы с Се Лянем. И всё же каждый раз, когда Фэн Синь зовёт его подлецом, в груди сжимается от обиды. — Му Цин! — по двери ванной несколько раз с силой бьют кулаком, и Му Цин не сдерживает раздражённого вздоха. — Сколько ещё ты собрался там сидеть? Лицо в зеркале, немного мутное и расплывчатое от конденсата, кривится. — Сколько посчитаю нужным, — ровно и холодно отзывается Му Цин. — Ты..! — ещё один удар, от которого дверь жалобно трещит. — Выходи давай! Я тебе сейчас так по башке постучу, что вообще никогда больше болеть не будет! Поток мата сливается в голове Му Цина в нечленораздельное нечто, и он просто продолжает стоять перед зеркалом. До боли в пальцах вцепившись в раковину, рассматривая ненавистное отражение, вслушиваясь в белый шум. Кафель под ногами холодный. Чёрные глаза парня, которого он видит перед собой — как заключённый в стекло обсидиан. Нормально ли одновременно разрываться от чувств и сходить с ума от звенящей внутри пустоты? Когда болезненная пульсация накрывает весь череп, заставляя крепко жмуриться каждую пару секунд, а разъяренного Фэн Синя начинает отчитывать Се Лянь, переживающий то ли за друга в ванной, то ли за их многострадальную дверь, Му Цин на ватных ногах выходит из комнаты. — Да неужели! — ехидно тянет Фэн Синь, внушительный кулак которого удерживает в своей хватке Се Лянь. — Живой? Му Цин его игнорирует. Все силы он сейчас направляет на то, чтобы элементарно добраться до своей кровати и тихо на ней умереть. Фэн Синь всегда может от души покричать на его похоронах. — Почему ему вечно так сложно нормально ответить? — громко возмущается придурок, оставшийся за спиной. — Невыносимый эгоист. Занял ванную на целый час, так ещё и сам оскорбился. Живём втроём не первый год, а думает по-прежнему только о себе. Совсем не меняется, чтоб его… — Фэн Синь, — с едва уловимой укоризной произносит Се Лянь. До Му Цина, уже упавшего лицом в подушку, как сквозь толщу воды доносятся его суетливые шаги. Волнуется. У Му Цина к сердцу приливает горячая кровь: до тех пор, пока Се Лянь желает заботиться о нём, ему плевать на злые слова Фэн Синя. Даже если Се Лянь, готовый дружить с любым, кто не бьет его палкой — а может, и к такому он найдёт подход, — всего-навсего следует своим принципам и старается по отношению ко всем быть терпимым и милосердным, Му Цин согласен закрывать глаза на этот факт. Лишь бы его единственный друг был рядом. Чужое благородство с давних пор раздражает, но ещё больше восхищает. Се Ляня, ласкового и жертвенного, горячо любят родители, преподаватели, одногруппники. Он единственный, кого на этом свете уважает его кузен-кретин, верными псами за ним таскаются Фэн Синь и грубиян Хуа Чэн, который самостоятельно вписал своё имя на первое место в списке друзей Се Ляня, когда тот в очередной раз переводился с одной специальности на другую. Се Лянь не идеален, но в глазах окружающих настолько к идеалу приближен, что порой можно увидеть лучащийся от него божественный свет. Му Цин, с детства зацикленный на своих недостатках и всю сознательную жизнь пытающийся от них убежать, но с завидным постоянством терпящий в этом крах, во всём чувствует себя хуже друга. Пару лет назад Фэн Синь с пеной у рта обвинял его в эгоизме и неуемной зависти, и кое в чем был, как ни крути, прав. Подавлять, забивать, выдирать с корнем — Му Цин перепробовал всё, а уродливый росток рано или поздно вновь пробивался в рёберной клетке. — А-Цин, — вздыхала мама, гладя шестилетнего сына по волосам — природа ловко переплела чёрные пряди с серебристыми нитями, превратив в текучую сталь, — я знаю, что не могу дать тебе ту жизнь, о которой ты мечтаешь, глядя на других детей. Маме очень жаль, маме так стыдно, что она не может подарить тебе все богатства этого мира… — Мама, у меня есть ты, — мальчик непонимающе хлопал ресницами, глядя в её блестящие тёмные глаза, — мне правда ничего больше не нужно. Ты плачешь? — тянулся тонкими пальцами к лицу матери, утирая скользнувшую вниз по щеке слезу. — Мама, не плачь! Я больше никогда тебя не расстрою! Я ни о чем не мечтаю, пока ты со мной! Женщина улыбалась, и у Му Цина, порой вспоминающего детство, с этого образа до сих пор скручивает органы от иррационального чувства вины. — А-Цин… Стремись к лучшему, но никогда не желай чужого. Запомни, что я говорю. Тебе всегда будет казаться, что другим живётся лучше, чем тебе, но у каждого есть свои боли. Ты можешь видеть лишь золотые купола храма — не рыдающих и молящих в нём богов о благословении прихожан и не спрятанные в стенах за чудными фресками человеческие кости, — мама касалась его носа жестом, напоминающим щекотку перышком. — Прежде, чем кому-то завидовать, пожалей его. Видят боги, Му Цин жалел Се Ляня: когда его искреннее желание помочь возвращалось благодетелю плевком в душу, когда им бессовестно пользовались, когда он набивал шишки своим упрямством. Пока Се Лянь пропускал обиду сквозь себя и забывал, предпочитающий решать проблемы кулаками Фэн Синь просто бил морды. А Му Цин завидовал и испытывал ничем необъяснимую потребность нравиться Се Ляню. Ему хотелось, чтобы этот совсем не похожий на него человек тоже был им хотя бы капельку очарован. Хотелось, чтобы вселенская доброта Се Ляня была направлена лишь на него, а не всех вокруг в одинаковой степени. — Му Цин, — Се Лянь присаживается на краешек его постели, явно стараясь не тревожить лишний раз, — как ты? Впору бы сдохнуть, но завтра на подработку. А ещё нужно сделать выкройки… — Не так плохо, как кажется, — спокойно врёт Му Цин, перевернувшись на спину и прикрыв глаза. На Се Ляня — такого домашнего в огромной белой толстовке — безумно тянет смотреть, не отводя взгляда, даже когда перед глазами пляшут демонятами чёрные точки и всполохи. К сожалению, он всегда умел читать по глазам и сейчас бы сразу понял, что Му Цин мечтает о смерти. — Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше? «Полюби меня», думает Му Цин. — Принеси стакан воды и не пускай сюда бешеного, — говорит вместо этого Му Цин, чувствуя горечь на кончике языка. Се Лянь смеётся, звук приятный и мягкий, будто кто-то гладит по лицу бархатной тканью. — Бешеный пришёл напомнить, что тоже здесь живёт, — сурово сообщают голосом Фэн Синя, и Му Цин бы закатил глаза, если бы они были открыты. Ему не нужно напрягать своё воображение, чтобы представить, как Фэн Синь хмурится, сведя свои густые брови на переносице, и складывает руки на груди. Му Цин поджимает губы в тонкую линию и прячет лицо в сгибе локтя. — Я и так делю с тобой пространство двадцать четыре на семь, ты можешь выйти и не стоять у меня над душой хотя бы полчаса? — шипит он. — Язвишь, кажется, как обычно, — Фэн Синь неодобрительно прищелкивает языком. — Значит, не так уж тебя и мучает головная боль. Наверняка опять перетягиваешь на себя всё внимание. Не чувствуй Му Цин себя так, точно ему в затылок аккуратно вбивают гвоздь за гвоздём, он бы показательно усмехнулся. Ты бы, Фэн Синь, знал, до чего прав. Му Цин эгоистично благодарен своей хронической головной боли, от которой страдает как минимум по четыре раза на неделе, ужиная таблетками, за возможность наконец получить особенное внимание от Се Ляня. Обычно он не показывает слабости, гордо выпрямляя спину и пряча от целого мира любой намёк на то, что он не пуленепробиваемый. Окажись сегодня вечером в комнате один лишь Фэн Синь, Му Цин бы и виду не подал, что у него что-то болит. Вероятно, даже нашёл бы в себе силы разругаться с ним и выставить вон. — Фэн Синь! — снова упрекает друга Се Лянь и вдруг касается ладони Му Цина, из-за чего тот распахивает глаза, но тут же закрывает обратно из-за ударившего в них яркого света. — Убери руку. Где именно болит? Ты вроде раньше говорил, что и затылок, и лоб как будто сверлят. Это от напряжения. Ты слишком много учишься и работаешь, Му Цин, так скоро загнёшься от стресса. — Он слишком много надумывает всякой херни и копит её в себе, — бурчит Фэн Синь. Му Цин пропускает этот, безусловно, важный комментарий мимо ушей, потому что сосредоточен на том, что Се Лянь, убрав его руку от лица, легко пробегается подушечками пальцев по лбу и векам. Прикосновения невесомые, но от кожи веет теплом, и Му Цин невольно расслабляется. Самую малость. Он может позволить себе это сейчас. Может ведь? — Тебе необходимо отдохнуть. Я сделаю тебе массаж головы, хорошо? Знаю, что ты не фанат лишнего тактильного контакта, но придётся потерпеть, чтобы прошло. Ты ведь уже принял свои таблетки? — Се Лянь дожидается заторможенного кивка и поворачивается к застывшему в дверном проёме Фэн Синю. — Выключи, пожалуйста, свет и сходи на кухню. — Зачем? — Мне понадобится стакан воды и холодный компресс. Смочи какую-нибудь тряпку, можешь взять мой платок, он лежит на комоде возле тебя. И ещё, Фэн Синь, — Се Лянь чуть понижает голос, — пожалуйста, не шуми. Нетрудно догадаться, что его последние слова заставляют Фэн Синя ещё сильнее внутренне разъяриться, но никто не способен сказать что-то поперёк Се Ляню. Фэн Синь пару мгновений мнётся на пороге, после чего недовольно выдыхает сквозь зубы, щёлкает выключателем и уходит. Му Цин слышит его затихающие шаги. Топает, как медведь. Отвратительно. Се Лянь придвигается немного ближе к Му Цину и кладёт на его лицо сразу обе ладони. Му Цин надеется, что в полумраке комнаты не видно, как у него пылают щеки, имеющие свойство очень быстро краснеть из-за тонкой и бледной кожи. Впрочем, Се Лянь всё равно почувствует, как они нагрелись. — Лёгкий массаж не только отвлечёт от боли, но также улучшит кровообращение и снимет напряжение, — зачем-то объясняет он, осторожно надавливая на виски. — Откуда ты этому научился? — спрашивает Му Цин шёпотом, получается хрипло и как-то задушенно. — Хуа Чэн, — Му Цин всё ещё лежит с закрытыми глазами, но ему не нужно видеть Се Ляня, чтобы понять, что он улыбается. Это бесит. Хуа Чэн бесит. Чего он вообще к Се Ляню приклеился, как банный лист? — И, Му Цин… Я не хочу лезть к тебе с нравоучениями, но Фэн Синь, хоть и выразился довольно грубо, в некоторой степени прав. Понимаю, что ты привык к такому образу жизни, однако не нужно скрывать всё от нас и пытаться справляться с трудностями в одиночку. Се Лянь медленно массирует его виски круговыми движениями, и Му Цин чувствует, как у него постепенно разжижается мозг. Тупая, пульсирующая боль с острыми покалываниями в разных точках и впрямь как будто начинает отступать. Не повод мгновенно сбрасывать броню. — Нет у меня никаких трудностей, — говорит Му Цин, чуть приоткрывая один глаз — их окружает приятная темнота, но очертания Се Ляня, как свет в окошке, видно вполне четко, он выглядит слегка разочарованным, как родитель, чьё чадо нашкодило. — Я знаю, что ты сильный и не хочешь никому навязываться… — Мне незачем кому-либо навязываться, Се Лянь, — поправляет Му Цин, неожиданно почувствовав зверскую усталость. Он сам себя не понимает. Задолбался до чертиков, носится с учебы на подработку и обратно, как белка в колесе, так и тянет пригреться у кого-нибудь под боком и просто пожить немного для себя в размеренном темпе. Но даже в самые тяжелые моменты по кирпичу выстраивает вокруг себя высокие стены, увитые чем-то колючим и ядовитым. Рядом с Се Лянем, словно вновь у мамы на коленях, хочется позволить себе отогреться и на весь мир, на жизнь эту несправедливую пожаловаться. И ещё сильнее хочется спрятаться в своей скорлупе, закинуть всё хрупкое куда подальше, чтобы Се Лянь ненароком не нащупал и не вытянул на свет божий. Закрыться и выпустить наружу иголки, пока внутри ворочается что-то склизкое и так похожее на злость, зависть, ревность, сомнения — это ведь куда проще, чем путано объяснять то, в чем и сам толком не разобрался? Му Цин во всём гораздо хуже Се Ляня. И пока он не вырастет до его уровня, не дотянется хотя бы до краёв чужой одежды, Му Цин не станет рассказывать о том, как по ночам задыхается от глухой тревоги, ненависти к себе и желания быть им, Се Лянем, любимым. Потому что любят только равных. И дружат тоже — с равными. В конце концов, Фэн Синь, хоть и беспросветный идиот, тоже лучше Му Цина и никогда не забывает обрисовывать, в чем конкретно. — Как скажешь, — сдаётся Се Лянь. — Я просто надеюсь, что ты не думаешь, что все вокруг терпеть тебя не могут. Фэн Синь уверен, что ты поэтому никого к себе не подпускаешь на пушечный выстрел. Его голос действует на Му Цина, которого всё сильнее клонит в сон, как колыбельная. — А ещё Фэн Синь верит, что у нас на балконе живёт яогуай, — вяло, но не без скепсиса выдаёт Му Цин, вызывая у Се Ляня смешок. Боль сходит на нет, и когда в комнату возвращается Фэн Синь со смоченным платком и стаканом воды, он уже спит. Во сне Му Цину кажется, что в какой-то момент пальцы всё ещё продолжающего массировать его виски Се Ляня становятся немного грубее, а движения — резче, словно это и не Се Лянь вовсе, но он не придаёт этому значения.