100 letters

      Салиму одиннадцать, Джейсону — девять.       Потом, через много лет, они эту встречу даже не вспомнят. Салим забудет торчащие перья тёмных волос, забудет, как блестели по-мальчишески искренним гневом карие глаза. Джейсон забудет, как благодарно смотрел на него Салим, и как осторожно он коснулся разбитого носа.       Но сейчас Салиму одиннадцать, и Джейсону девять.       Семья Османа совсем недавно приехала сюда из Ирака, к тому же он носит очки — идеальная жертва для насмешек. А Колчек только-только научился по-настоящему драться.

***

      Салиму семнадцать. Джейсону пятнадцать.       Они всё чаще встречаются взглядами, сразу же опуская смущённо глаза. Подумать только, у хулигана Колчека в животе ебаные бабочки трепещут каждый раз, стоит Салиму случайно коснуться своим коленом его.       Салим помогает Джейсону с домашкой и раз за разом заклеивает пластырями разбитый нос.       Его очки никто не трогал вот уже несколько месяцев.

***

      Салиму всё ещё семнадцать, Джейсону пятнадцать.       Колчек с него очки почти срывает и целует-целует-целует, а сердце колотится так, как ни в одной драке не колотилось.       — Прости, — раз десятый говорит Салим, заклеивая пластырем нос, который сам же пару минут назад и разбил. Ну как-то само получилось, он же не знал, что Джейсон вот уже пару месяцев мечтал его поцеловать.       — Хороший удар, — ухмыляется Колчек. — Может, я тебе больше и не нужен?       — Нужен. Всегда будешь.       Салим бережно откладывает в сторону очки и целует. Целует. Целует.

***

      Салиму двадцать пять. Джейсону двадцать три.       И взрослая жизнь оказалась куда тяжелее, чем они думали.       Салим находит утешение в Джейсоне, Джейсон — в наркотиках.       — Ну пожалуйста. Ты нужен мне.       Джейсон стеклянным взглядом смотрит куда-то сквозь него. Ухмыляется, накуренный вхлам.       У Салима вчера умер отец.       Салим не справляется. Салим устал.

***

      Салиму двадцать семь. У Джейсона юбилей.       — Я записался в армию.       Салим ждал две недели, чтобы застать Джейсона трезвым. Тот хмурится растерянно, цепляется за стол бледными пальцами. В карих глазах мелькает по-мальчишески искренний гнев.       — А как же… мы?       — Мы, Джейсон? — в голосе Салима сквозит отчаяние. — Мы…       У Джейсона на сгибе локтя тёмные точки.       Мать Салима умерла две недели назад.       У Салима не осталось больше никого.

***

      Салиму тридцать два. Джейсону, должно быть, тридцать.       Очередная операция.       Салим бережно прячет в карман разгрузки фотографию: перья торчащих тёмных волос, пластырь поперек переносицы и по-мальчишески искренняя радость в карих глазах — семнадцатилетний Джейсон.       У настоящего Джейсона в глазах узнавание вперемешку со страхом и винтовка в руках.       — Салим?       — Давай выбираться отсюда.

***

      Салиму тридцать два, и Джейсону точно тридцать.       Они вдвоём, плечом к плечу, в аду, на границе миров. Вместе.       — Вот так, — Салим разглаживает пластырь кончиками пальцев. — Готов?       — Готов.       Они всё ещё живы.       У Джейсона нет тёмных точек на сгибе локтя, а глаза горят решимостью. Он готов бороться: за жизнь, за свободу, за Салима и «Мы».       Колчек уверен: они выберутся отсюда, и всё станет как раньше. Всё будет хорошо.

***

      Салиму сорок два. Джейсону тридцать.       Салим просыпается от кошмаров каждую ночь и по привычке ищет на столике очки.       Салиму сорок два, и он носит линзы.       Очки уже десять лет пылятся в коробке вместе с пачкой пластырей и потрепанной фотографией.       Тёмные волосы, радостные карие глаза.       На фотографии Джейсону навсегда семнадцать.       В жизни — тридцать. Тоже навсегда.