100 letters

      — Эрик?       Парень за дверью выглядит одновременно нервным и расслабленным — Эрик не знал, что так вообще можно — крутит в руках мобильник, улыбается чуть несмело, переминаясь с ноги на ногу. Повторяет:       — Эрик Кинг? Я Джейсон, живу прямо напротив. Я по поводу химии. И… физики.       И Эрик наконец, опомнившись, отходит, пропуская его в дом.       Джейсон оказывается забавным. Он хмурится, когда объясняешь ему формулы, и как первоклассник прослеживает строчки в учебнике пальцем, обёрнутым в порядком потрёпанный пластырь. А ещё он быстро схватывает, и Эрик даже подумывает взять с него меньше, чем собирался.       А ещё, думает Эрик, они нагонят школьную программу за пару недель, и даже оказывается прав, но Джейсон не прекращает к нему ходить. Почему-то.       Он исправно таскается к Эрику по вторникам и субботам — приносит с собой запах сигарет и неизменные пончики из ближайшего кафе, которые потом сам же и съедает, облизывая пальцы в таких же неизменных пластырях. Слушает про химию и физику, про детство и про — что это за хрень у тебя на поясе? — пейджер, который запиликает, когда для Эрика Кинга в этом мире найдётся лишнее сердце.       — Давление чуть выше нормы — бум, — говорит Эрик, изображая руками взрыв, — моему сердцу конец. И мне, очевидно. Если, конечно, не случится какой-нибудь аварии или кто-нибудь не разобьёт себе голову, поскользнувшись в ванной, ну знаешь…       Джейсон затыкает его поцелуем на середине рассказа о том, что каждый бип в мире имеет свою тональность — микроволновка пищит выше и дольше, мусоровоз за окном тише и чаще, — и в этот момент Эрику кажется, что он как никогда близок к этой самой «чуть выше нормы».       Но «как никогда» к ней близок Эрик оказывается позже, через пару недель, когда, услышав крики снаружи, он выглядывает в окно и видит сначала Джейсона, потом — летящее ему в спину что-то, напоминающее, кажется, ботинок. Не разобрать.       — Джейсон?! Что за?..       — Так, херня. Повздорили с отцом немного.       Джейсон улыбается, заливая пол в прихожей кровью из носа.       Он остаётся на ночь, естественно, он остаётся: чёрта с два Эрик отпустил бы его этой ночью обратно домой.       — Знаешь, — смеётся Джейсон, сидя на его бедрах. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь занавеску, освещает половину лица и пальцы в пластырях, когда он подносит ко рту сигарету. — Мне достался дерьмовый отец, тебе — сердце, которое не смогло проработать даже до твоей первой законной бутылки пива. Думаешь, совпадение?       — Неа, не думаю.       Эрик смотрит, как пепел оседает на одеяле, и пытается вспомнить, в какой момент химия между ними вышла за рамки школьной. А вслух усмехается только в ответ, пожав плечами:       — Что я думаю, так это то, что сраному Богу просто наскучило быть милым.       Джейсон не приходит в субботу.       В субботу Эрик убеждается, что Богу и правда надоело присматривать за ними. Наблюдая из-за занавески, как из дома напротив выводят в наручниках мистера Колчека, Эрик думает о том, что сирены полицейских машин звучат гулко в тишине утра, на тон ниже, чем микроволновка, но звонче уведомлений мобильника.       Эрик видит, как что-то, напоминающее тело в чёрном мешке — не разобрать — поднимают в «скорую помощь» и как женщина в форме торопливо набирает номер.       У Эрика на поясе пищит пейджер.       Звук, который не спутать ни с чем, звук, означающий, что для Эрика Кинга в этом мире вдруг нашлось сердце — пейджер пищит.       И Эрик его выключает.