страдоженство

      Люди переживают свой стресс по-разному: кто-то спать ложится; кто-то запивает его алкоголем, заедает сладостями; кто-то подносит сигарету к сухим, обкусанным губам и вдыхает никотин, чувствуя, как разум заполняется приятной пустотой; кто-то успокоительное принимает, а кто-то наркоту. Из-за сильного негативного состояния, люди склонны бросать все свои дела, даже те, что ранее им были дороги и впадать в глубокое отчаяние, чувствовать апатию, дисфорию. Вот и Эмильен не смог уклониться от такого неожиданного, резкого и мощного удара жизни. Она преподнесла ему сюрпризы в виде разрыва отношений, смерти родных, новой компании хороших друзей... в общем, все по классике. На расставание он наплевал — чувства к другому человеку были совсем. Но на внезапную гибель родителей и школьного лучшего друга из родного города в один день, он отреагировал остро: сперва ролики не выходили вот уже больше трех-четырех месяцев, потом в социальных сетях реже начал появляться. И лишь команда Лиги знала, в чем дело. Но узнала не сразу, а только тогда, когда Данияр не вовремя вошел в комнату Иманова и спалил его за курением, а еще впервые за долгое время увидел влажные кривые дорожки от слез на его лице, красные глаза, в которых читалось... Да ничего там не читалось. Там ничего не было. Пугающая пустота и только. В итоге, теперь в интернетике он не сидел вообще. Телефон на зарядку, якобы, ставить забывал, из-за чего ему не редко влетало от Димы, когда он пытался дозвониться до него. Ох, Дима... Димочка. Кто же мог подумать, что один милый мальчик по-настоящему сможет влюбиться в тебя. А ведь это случилось, но ты об этом никогда не узнаешь. А еще не узнаешь и то, что ты приносишь двойную боль этому чаду только одним своим бархатным, хриплым голосом, от которого внутри все сжимается, скручивается и взрывается. Жалкий мир съежился в квадрат квартирных стен парня, в котором тусили двое: он и порошок. Вот он, будучи в гостиной хватается за очередной пакетик с белой дрянью, трясущимися пальцами раскрывает его, небольшие дорожки на столе прокладывает и снова откидывает в сторону прозрачный прямоугольный предмет из целлофана на запачканное стекло. В пальцах сжимает пластмассовую тонкую трубочку, одним концом вставляя ее в левую ноздрю и наклоняется, другим отверстием приставив к началу той самой дорожки. Он вдыхает, закатывает глаза и откидывает голову на спинку дивана, расплываясь в глупой улыбке. – Да-а-а... – слышится низким тембром. Эмиль смеется, горячими ладонями касается сначала щек, потом лба, а затем и кучерявых темных прядей грязных волос. Приоткрывает веки, смотрит не пойми куда. Это не первая его доза наркотического вещества за сегодня. Наверное, пятая за последний час, может быть. Он не помнит. И не помнит то, как подсел, как стал зависимым от кокаина. А еще не помнит того гения, который решил наглядно показать ему, что такое настоящий кайф. Да и похуй, главное, что знает, с кем связаться для получения нового полюбившегося пакетика. Он лениво осматривается — срач вокруг: банки из-под пива разбросаны по углам, коробки из-под вредной еды, а еще трусы женские каким-то боком прямо на золотистой ручке двери висят. Ах, ну да... Приводил же недавно какую-то грязную шлюху из клуба, трахал жестко, громко стонать заставлял под ним и постель до противного скрипа довел, а потом чуть ли не голой за дверь мадам на одну ночь выставил. И ради чего? Чтобы развлечься? Нет, отвлечься. Отвлечься от отвратительных мыслей, которые из раза в раз возвращались к ебаному Масленникову. Не может он его забыть. Или не хочет. А может, все вместе. Так или иначе, но пошел он нахуй. Постоянно Эмильен шлет нахуй того, в кого влюблен до безумия. Шлет, а потом жалеет. Действие наркоты прекратилось уже через двадцать пять минут. Иманов не чувствует больше того блаженства, которое испытывал в первые дни употребления этой хуйни. Хочется прожить те времена вновь. Взгляд снова падает на стеклянный стол — еще две белые полосочки из кристального порошка. – Боже, блять... – закрывает лицо руками. Парень губу закусывает, хочет, чтобы все уже прекратилось. Иногда он думает, вглядываясь в собственное отражение в зеркале: «— Бог мой, это правда я?» — и ведь ответа не получает. Вопрос растворяется в небытие. Пальцы ног ударяются об поверхность заляпанного стекла, которое затем вдребезги разбивается от полученного сильного удара. Частичка кокаина рассыпается на светлом полу, а пред глазами всплывает прежний образ жизнерадостного мальчонки, стоящего рядом с ним. Кривая мокрая линия вновь скользит по смуглой скуле, глаза болезненно щиплет. Он сползает на пол и сгибается, лбом утыкается в запястье руки. Жмурится, в кулаке тянет толстую ткань кофты вниз. Всхлипы и немой крик в очередной раз отпечатываются в четырех московских стенах. Эмиль не выдерживает.       Эмиль хочет сдаться.             Эмиль на грани. Негаснущая боль внутри продолжает еще больше разрастаться, еще больше корнями уходит в человеческое мясо. Кажется, что еще немного, и она безжалостно пронзит его насквозь.

я устал. хватит. прекрати. мне больно. больно. больно. больно.

Он поднимает взгляд, опять осматривается, где-то в глубине души свято верит в то, что он не один. Но он один в этой пучине мертвой тишины, в этой блядской пугающей квартире. Устало поднимается, стараясь сохранить координацию. Получается ужасно, поэтому он цепляется за спинку дивана крепкой хваткой, и, едва перебирая ногами, плетется в спальню. Тело на кровать грохается, худощавые руки натягивают под горло одеяло и кусочек его обнимают, прижимают. Сонливость мгновенно вернулась. Тяжелые веки закрываются. Шаги слышатся. Чьи? Шорохи позади. Чьи? Прикосновение. Чье?... Но глаза не открываются. Силы покинули давно, да и не факт, что и впрямь кто-то здесь находится и по волосам гладит. Глюки, видимо, опять из-за недосыпания. Насрать. Он привык. Но так тепло мгновенно стало. И не горит желанием совсем Иманов что-то делать, в глюках-неглюках разбираться. Пусть лучше так все и останется — большой тайной для него.

А локоны послушно между пальцев чьих-то рук скользят.