прекрати гореть

Если бы Жан мог писать стихи, он бы, несомненно, посвятил один из них месту, в котором работал. Кофейня «У Ханджи» не блещет особой популярностью, но завсегдатаи ни за что бы не променяли её на другое место. Дружелюбный персонал, понимающая владелица, по-домашнему спокойная атмосфера с негромко поющей Тейлор Свифт из колонок. Если бы он не учился на журналиста, это могла быть совсем другая история. В ней запах кофейных зёрен впитался бы не только в кожанку Жана, но и в саму его кровь. В такой истории он бы игриво ответно отвешивал комплименты посетительницам и посетителям и рисовал сердечки рядом с их именами на стаканах, а на каких-то даже оставлял свой номер телефона. Но в этой истории Жан добросовестно отсидел четыре пары подряд, а после пошёл на вечернюю смену в кофейне, не без устали подавляя зевки, ведь его самостоятельную жизнь никто кроме него самого не оплатит, поэтому написание курсовых работ за приличную стоимость, за которую можно пропитаться неделю, откладывать можно разве что на ночное время суток — отсюда и желание отрубиться прямо за стойкой. — Если прольёшь кипяток на свои восхитительные руки, это будет величайшая потеря для человечества. — Боги, Флок, если ты перестанешь каждую смену пытаться закадрить меня, то это будет величайшее благословение. Второй бариста елейно хихикает сзади, пока Жан подписывает стаканчик: «Для Пик». — Нет, серьёзно, тебе пора заканчивать так перетруждаться, — Флок появляется неожиданно для расфокусированного зрения Жана и врывается тёплой ладонью в его личное пространство, мягко трогая ею лоб. — Так и крыша поехать может! Жан от прикосновения уворачивается, продолжая сверлить взглядом собственный корявый почерк. — Последний курс остался, переживу. Не хочу мать финансово напрягать. — Или же не хочешь думать. — А? Флок протирает стойку салфетками, настойчиво нарушая спокойствие своими ярко-рыжими лохмами и звонким голосом. Как яркое пятно в луже, ей-богу. — Ты мне сеанс психотерапии не устраивай. Уж кто-кто, а я точно знаю о существующих у меня проблемах. И я их не игнорирую, а прорабатываю, если ты так беспокоишься. Просто на них тоже требуется время. И смысл ему это всё сейчас рассказывать? Они с Флоком друзья, пусть и романтическое влечение тоже присутствует — оно одностороннее. Жану бы хотелось верить, что Флок в такой манере общается со всеми, но это абсолютно не так. Если у него ангелы валятся с небес, то это только Жаны Кирштейны. Если он хочет лечь под поезд, то только под тот, что носит гордые имя и фамилию Жана Кирштейна. Эм… что он там ещё ему говорит вместо пожелания доброго утра? Ах, да. Если бы Флок потерял фамилию, то он бы с радостью одолжил её у Жана. — И как же ты их прорабатываешь? Зарываешься с головой в учёбу и работу, чтобы день пролетел быстрее? В свободное время спишь, чтобы меньше думать? Каждые полчаса поглядываешь рефлекторно на экран уведомлений, чтобы… — Флок, — та самая восхитительная рука сейчас прикрывает рыжему чертёнку рот, а обладатель этой руки не имеет ни сил, ни желания вдаваться в глобальные споры о его моральном состоянии. — Я ценю то, что ты волнуешься. Но я в полном порядке, честное слово. Возвращайся к работе и не говори мне под руку. — Тогда докажи это, — взгляд на тот самый стаканчик. — Эта девушка с тебя глаз не сводит. Навыки флирта не растерял? — Сначала родился я, а потом флирт. Чушь не неси. Жан уже держит в зубах колпачок от маркера и пытается сделать всё, чтобы от него отстали: «Для Пик ♡». — Хорошая попытка, Жан, попробуй ещё раз, — в общем-то, для начала и так неплохо. — Ваш заказ готов! Что-нибудь ещё? Шоколадный десерт, пончики или, может, меня? — Фу, Флок, выкини ты уже это пособие по актуальным подкатам для чайников. Это всё звучит очень плохо. Жан в курсе, что в большинстве случаев весь этот бред озвучивается лишь для того, чтобы на его лице появилась хотя бы крошечная улыбка, как сейчас. Он благодарен за это. — Заказ номер триста тридцать два готов. Если бы Жан был в лучшей форме, он бы действительно попытался обсыпать эту девушку комплиментами, потому что она того, безусловно, заслуживала. — Спасибо большое. Но Жана заботит только зачёт по лингвистике и будильник в шесть утра, поэтому он взглядом преспокойно провожает уходящую с латте девушку. Как раз вывеска напоминает о том, что в их кофейню требуется в срочном порядке бариста, ведь Хистория на прошлой неделе уволилась по причинам переезда, а Петре одной смену вывозить не очень нравится. Жан бы вызвался ей помогать и в первую смену, если пар нет, однако оплеух от Ханджи уже и так понахватался — здорово, когда заботятся люди, которые к тебе не имеют никакого отношения вне стен кофейни. Маленькая замкнутая семья. Ханджи и сама порой выходит за стойку, ей это по кайфу. Но всё равно неплохо было бы разбавить коллектив кем-то вроде Хистории, которая являлась идеальным балансом между уравновешенностью и безбашенностью. Флок чутка больше склонен в сторону второго, пусть и претензий к нему нет, Жан всё ещё по-дружески ценит его. Начинает играть его любимая песня у Chase Atlantic, посетителей почти нет, и доходит не сразу, что Тейлор Свифт всё ещё на репите в колонках, а ему звонят. На дисплее имя Армина отзывается короткой глухой болью, затем следует удивление. Градация реакций Жана завершается испугом и осознанием того, что он отвечать на звонок категорически не хочет. Не потому что не любит Армина, о нет. Жан элементарно понимает, что тот бы звонить ему просто так посреди рабочего дня не стал — ещё не прошло достаточно времени, чтобы процесс ворошения прошлого не вызывал спазмов и желания выкинуться в окно. Армин это знает. И это самое страшное. — Не ответишь? — Флок оказывается рядом, как никогда являясь уместным толчком для попытки взять себя в руки. И когда он умудрился превратиться в такого паникёра? Телефон тухнет, загорается пропущенным звонком; Жан винит себя за то, что почувствовал прилив облегчения. А когда дисплей загорается вновь входящим звонком, то отвечать приходится без задних мыслей, чтобы не попятиться опять. — Я слушаю? Привет, Армин. — Жан. Жан! Привет. Хорошо, что я всё-таки дозвонился, — полный тревоги голос по ту сторону провода не сулит ничего хорошего, и Жан начинает неосознанно комкать салфетку в кулаке. — Боже, прости, пожалуйста, что отвлекаю, но ты мне очень нужен. Нам… нужен. Больше некого попросить. — Что случилось-то? Вдохнуть, выдохнуть. Не накручивать себя. — Мы с Микасой хотели вылететь первым рейсом, но у нас тут небольшой шторм, надеемся, что к утру уляжется всё, сразу первым делом… — Армин. Что случилось? Микаса и Армин учатся в другой стране, это Жан знает. Удивительно, если бы не знал, учитывая, что он был одним из тех, кто уговаривал их обоих с такими высокими баллами претендовать на более квалифицированные вузы, а не подавать документы в те, что находятся в их родном городе. В одном из таких, кстати, сейчас обучается Жан. — Мама Эр… Карла Йегер умерла. Помнишь, она болела? Реальность обрушивается на Жана кнопкой отмены синдрома деперсонализации. Дышать тяжело, а мозг добивает осознанием того, для чего ему позвонил Армин. На самом деле, Армину дальше продолжать говорить незачем, потому что Жан уже снял фартук и залетел в подсобку, разыскивая ботинки и снимая сменную обувь. — Жан. Он либо прикончит Гришу, либо прикончит себя. Ты его знаешь. Пожалуйста, я понимаю, с вашего расставания прошло мало времени, и вы не общаетесь, но сейчас… — Ты с ним разговаривал? Где он? — …мы с Микасой прилетим, и клянусь, что больше ни о чём… а? Да, разговаривал. Потом у него телефон стал недоступен, я позвонил Зику, а он сказал, цитирую: «мой полоумный братец разбил свой телефон о стенку в попытках разбить этим же телефоном моё лицо». Понимаешь, как всё плохо? — Вышли мне адрес сообщением, — о, Жан понимает, насколько всё плохо. И чем дольше будет ехать такси, тем меньше вероятность остаться в живых оставшимся Йегерам в полном составе. — Я его найду. — Спасибо, Жан. Правда, спасибо. Я не был уверен, что ты согласишься. Сейчас вышлю, вон, смотри, пришло? — отцепив телефон от уха и наконец одевшись, Жан моментально вызывает такси. Тридцать минут езды. — Но Микаса сказала, что ты быстрее спрыгнешь с моста, чем перестанешь волноваться за Эрена. Это вселило уверенности. В жизни Жана женщины обычно правы во всём. — Всё в порядке, Армин, мне несложно. Вообще-то, это ещё как сложно. Кто в здравом уме лезет на рожон к Йегерам? Они же как пороховые бочки. Благо, что к одному из них он просто неравнодушно дышит. Дышал. Перед Флоком объясняться не стоит — он и так всё слышал, а сейчас подаёт Жану упавший бумажник и возвращается один за стойку. — Жан, — после тёплой кофейни улица разит холодом и грязью, или же в этом виноват звонок Армина в подрагивающих руках. — Прошу тебя, не оставляй его одного. Мы скоро прилетим. — Не оставлю, не переживайте.

***

Карла Йегер настолько долго находилась в ремиссии, что все почти уже и позабыли о её недуге. Включая её единственного сына. Жан боится представить, насколько хреново сейчас себя чувствует и без того потрёпанный жизнью Йегер. Нервно теребит шнурок на толстовке и, смотря в окно на сменяющийся унылый пейзаж, корит себя за то, что не помнит свою последнюю встречу с этой восхитительной женщиной. Они с Эреном бессовестно напились дома у Йегеров и не менее бессовестно не то дрались, не то целовались, протирая друг другом линолеум? Они с Эреном вызвались помогать Карле Йегер с готовкой, а в итоге она помогала им своим присутствием не поцапаться из-за того, у кого панкейки получились вкуснее? Или Жан разговаривал в последний раз с Карлой о том, что Эрену однозначно нужна помощь специалистов, а они оба и Микаса с Армином должны быть рядом и поддержать его? Жан не помнит. Он даже не знает, как она отреагировала на их расставание, потому что забоялся показаться перед ней и увидеть разочарование. А теперь он закрывает дверь такси перед городской больницей и не может поверить, что в морге лежит бездыханное тело женщины, которая пекла ему на каждый день рождения огромный торт и просила наклониться, чтобы суметь поцеловать в макушку. Которая говорила, что он хорошо влияет на её любимого сына. Вина давит на его грудную клетку сильнее прежнего — он эгоист. Эгоист, раз попытался спасти себя. Лужа под его ботинком хлюпающим звуком подтверждает это, и Жан, чертыхаясь, спешит по аллее к лестнице. Зик Йегер. Жан к нему тёплых чувств не питает, не питал в принципе никогда, но хотя бы забег по больнице в поисках Эрена отменяется. — Ого, кого я вижу, — у Зика в зубах сигарета и печальный вид. За ним табличка «не курить», а Жану класть на добропорядочность; у Эрена наверняка истерика и не менее печальный вид на фоне дверей морга. — Угостить? — Откажусь. Где Эрен? Не были они друзьями никогда, даже несмотря на то, что Жан замечал очевидное желание Зика сблизиться с Эреном. Доверять ему не стоит — это он вынес чётко. Тем более, доверять Эрена, и на то были свои причины. — Отказываться от сигареты, предполагая скорую встречу с моим младшим братом, — затягивается, со всем пафосом выдыхая дым сморщившемуся Жану в лицо. — Очень глупо. Не стоит ему знать, что даже лучшие транквилизаторы не в состоянии подготовить Жана ко встрече с Эреном. Не то что какие-то сигареты. — Очень глупо строить из себя лучшего старшего брата, но в последний момент сваливать. — Сваливать — это и про тебя тоже. Конечно, не в его репертуаре, но на эмоциях Жан готов схватить его за воротник и приложить о табличку «не курить» позади; вовремя замечает, что кое-кто это сделал до него: у Зика рассечена губа и нехилый синяк на скуле. У Эрена удар поставлен хорошо, сей факт Жан выяснил ещё во времена школы. — Где он? — Сейчас не знаю, но полчаса ранее орал на отца за то, что тот решил свою жену кремировать. Чудовище, а не ребёнок. Понятно, разговор окончен; Жан давит в себе желание плюнуть Зику в лицо и разворачивается, собираясь отыскать Эрена без помощи всяких Йегеров, но его окликают. Приходится затормозить и выразить негодование тяжёлым вздохом с нежеланием поворачиваться передом к собеседнику. — Я понимаю, что он для своей матери хочет достойное… прощание. Но у отца сейчас туго с деньгами, наша компания с треском разваливается, похороны мы не потянем, — впрочем, неудивительно. Плюсом лечение для Карлы было не самое дешёвое, перманентная поддержка стабильного состояния тоже требует затрат. Жан разжимает кулаки и шагает вперёд. — Третий этаж, прямо по коридору. Маленький комок истерики не заметить сложно. Неподходящее сравнение внутреннему разлому Эрена Йегера, уж Жан это точно знает. Маленьких истерик у Эрена не бывает, они всегда масштабные, затрагивающие даже проживавших под ними соседей. Кто-то скажет, что разбитая посуда — верх выброса гнева, Жан же скажет, что это даже не низ. Разбитое окно посредством влетевшего в него стула уже ближе к верху, но это не настолько серьёзно, что в самом деле может быть. Что тут сказать, у Эрена проблемы с контролем агрессии, и Жан не будет хвастаться и вещать о том, что он — один из немногих, кто детонацию в состоянии предотвратить. Пусть это чистой воды правда. Эрену в его руках дышалось всегда легче. Его действительно не заметить почти что невозможно, хотя оливковый цвет его толстовки сливается со стеной, к которой тот приваливается, сидя на полу. И дело не в том, что Жан имеет сверхъестественную способность среди толпы с завязанными глазами безошибочно вытащить Эрена и надавать лещей за то, что тот снова не завтракал, не обедал и не ужинал. Сейчас дело в том, что Эрен сидит в десяти шагах от Жана, а по ощущениям — в другой вселенной. Гриша Йегер сидит неподалёку от Эрена, благо, что на стуле, беспрерывно трёт глаза бумажными салфетками, возможно, даже что-то говорит появившемуся Жану, но у того поле зрения и слуха сузилось до пространства вокруг человека, которому он два месяца назад поклялся больше никогда не звонить. Да, Флок прав. С этой минуты Жану однозначно требуется помощь. Эрен выглядит ужасно. Настолько ужасно, что Жан близок к тому, чтобы разреветься следом за Гришей, которому он справедливо не соболезнует, потому что имеет представление о его с Карлой отношениях в последние полгода её жизни. Зику было и вовсе класть на неё. Ноги едва ли слушаются, пока он шагает к нему, считая до десяти про себя, пытаясь успокоиться и уверяя, что при таком раскладе его собственного морального состояния он Эрену ничем помочь не сможет. А он обещал Армину. В этом только и дело. Жан слова на ветер не бросает. Трёт лицо руками и присаживается перед Эреном на корточки, уже ожидая последующей реакции, но вместо неё — кромешная пустота. Эффект Зловещей Долины никогда не пугал Жана, однако сейчас он и вовсе не уверен в том, что перед ним сидит живой человек, а не безжизненная машина со сломанным спектром эмоций. — Эрен, — зелёные глаза с безобразным последствием бессонницы под ними даже не моргнули. Жан растерянно завис, запретив себе лезть в личное пространство Эрена без его желания, потому и руки опустил, которыми рефлекторно, руководствуясь привычкам, собрался сгрести это недоразумение с пола и крепко обнять. — Мне жаль. Ни она, ни ты этого не заслужили. И всё-таки Жан пробиваемый, раз от дрогнувших глаз Эрена обессиленно разжал кулаки и отвернулся в сторону коридора. — Я заплатил, чтобы не вызывали охрану, — объясняет пришедший Зик картину, на которой сейчас застопорился взглядом Жан. Конкретнее: разбитый стенд, порванные распечатки, треснутая ваза, перевёрнутый горшок с цветами. Жан не сразу понимает смысл сказанного, но после не решается озвучить, что им повезло, что там разлита вода, а не чья-то кровь. — За это заплатить ты, значит, можешь? — Жан не даёт Зику ответить, поворачиваясь к Грише. — Я оплачу похороны. Скиньте мне номер карты сообщением, у Зика ещё наверняка остался мой номер. Йегер-старший перестаёт тереть лицо салфетками и вытаращивается на него; за этим же Жан не замечает, что ещё одни зелёные глаза не сводят расфокусированного взгляда с его профиля. — Разбирайтесь с оформлением здесь сами, а Эрена я забираю. Вы и так неплохо постарались с семейными поддержкой и любовью. Отец и брат года, — выплёвывает правду без зазрения совести и готовится закидывать Эрена на плечо и тащить к выходу, если тот засопротивляется, но Эрен — безвольная кукла, когда Жан тянет его за руку. Едва ли стоит на ногах, зато Жан держит его за запястье и не против упасть в случае чего рядом. — Сообщите о том, что решите. До свидания. Жан специально не смотрит на Гришу Йегера, внезапно заинтересовавшись ботинками Эрена, потому что он всё ещё, выражаясь по-эреновски, «ссыкло». Этот человек в его мировоззрении сущее зло, чуть ли не дьявол во плоти, и Жан действительно боится оказаться неправым и увидеть на его лице благодарность и выражение огромного горя. Поэтому молча ведёт Эрена за собой, огибая посетителей, пациентов и врачей. Идут они медленно, на лестнице и вовсе катастрофа, быть может, идея с закидыванием на плечо была не самой плохой. Уж лучше перспективы свернуть шею вместе с Эреном на пару в попытках спуститься на первый этаж. Подмечает очевидное: Эрена накачали успокоительным, потому что тот глаза через силу держит открытыми и путается в своих же ногах. Тут и разговор заводить не о чем, против такой попытки угомонить его Жану нечего ответить, разумное решение. На улице он достаёт телефон, заказывает такси, переводит необходимую сумму Грише Йегеру, что почти сразу отправил смс с номером счёта, и не беспокоится о том, что эти деньги дались ему не самым простым путём и не в кратчайшие сроки. Не вспоминает, что собирался летом махнуть с Сашей и Конни в морское путешествие. Снежинки беспокойно кружатся вокруг них и таят в растрёпанных волосах Эрена. Жан и сам хреново соображает из-за очевидного нервного срыва, но что он понимает точно — это Эрен в одной идиотской толстовке, а вокруг снег. — Не хочу думать о том, что ты так тащился через весь город, — натягивает хотя бы капюшон ему на голову, а Эрена пошатывает и гравитацией прижимает ближе. Чувствуется его лёгкая дрожь, сомнительно, что она только из-за холода, и Жан собирается плюнуть на их сложные отношения и всё-таки обнять так сильно, как только сможет, потому что на весь город он единственный человек, беспокоящийся об этой катастрофе. Хорошо, что подъезжает такси. На середине пути Эрена вырубает, Жан просит таксиста сделать музыку тише и набирает сообщение Армину: «всё хорошо, он со мной». Эрена на повороте нехило прикладывает виском об окно, но тот на это только хмурится и сползает по сидению ниже, обнимая себя.