Защити меня

Ночное небо весеннего Итилиэна, сияние луны и туман, укрывающий Великую Реку, точно невесомое одеяло, – кажется, Арагорн еще не верил до конца в то, что мог смотреть на все это без ощущения исчезающей надежды. Без того почти неотступного страха, который заставлял его дотрагиваться до меча, даже когда его слух различал одни только звуки шелестящей листвы. И конечно, без тех горьких размышлений о том, что ждет свободные народы Средиземья, если Кольцо так и не удастся уничтожить, а Темный Властелин обретет свое истинное могущество. Однако вовсе не отсутствие полного понимания того, что Враг наконец был повержен и мордорская тьма отступила и иссякла, не позволило Арагорну в полной мере насладиться только что оконченным празднеством. Близилось неизбежное расставание с товарищами, и эта грядущая разлука не могла не омрачать радость даже такой долгожданной победы. Четверо хоббитов и гном, вволю наговорившись друг с другом, теперь собирались отправиться в свои постели; Леголас же предпочел снам прогулку по итилиэнскому лесу, и Арагорн, печально наблюдая за тем, как эльф спускается под гору, думал о том, что будет тосковать по нему так, как не тосковал он еще ни по одному созданию на этом свете. Ни одному созданию он не пожелал бы посвятить столько своего времени, сколько он желал посвятить его Леголасу в эти их последние общие дни, однако тот совсем не стремился к тому же; но разве это можно было назвать чем-то удивительным или странным? Это было абсолютно логичным и естественным, и Арагорн не собирался укорять за это эльфа даже в собственных мыслях. Что ж, зато Арагорн имел при себе множество воспоминаний, которые уже никто и никогда не смог бы у него отнять и в которые он собирался погрузиться этой ночью, без колебаний променяв на них сон в мягкой и удобной постели.

***

С самого начала их пути Арагорн ощущал, как сильно он желает прикасаться к Леголасу, как жаждет он побыть рядом с ним в те отведенные на отдых крохи времени и как стремится защитить эльфа от любой встретившейся на пути опасности. Леголас притягивал его, околдовывал каждым своим движением и поступком. Арагорн знал, что порой смотрел на него слишком несдержанно, однако вместе с тем он отчетливо понимал, что не позволит себе сделать ничего, что могло бы смутить или растревожить эльфа. И дело было вовсе не в отсутствии взаимности: так или иначе Арагорн не должен был воплощать в жизнь ни одно подобное намерение без позволения самого Леголаса. Но как же хотел он во время метели на Карадрасе, когда путники, защищаясь от непогоды во мраке, вжимались спинами в отвесную стену, притянуть к себе эльфа, оградить его от срывающихся вниз камней, укрыть от обжигающего ветра и снега… Впрочем, ему хотелось обнимать Леголаса уже тогда, когда в лицо начали изредка врезаться колючие снежинки; они касались кожи, точно крошечные ледяные иголки, и Арагорн, опасаясь надвигающейся бури, думал вовсе не о себе. И когда путники обступили разожженный Гэндальфом костер, почти по-ребячески радуясь возможности согреться, Арагорн осторожно, почти незаметно придвинул Леголаса ближе к теплу, освобождая для эльфа более удобное место, а сам же он при этом украдкой отступил от огня. Костер на ветру разгорался все сильнее, и столь же ярко полыхали чувства внутри Арагорна. Он смотрел, как Леголас с раскрасневшимся лицом радуется теплу, как протягивает к костру замерзшие руки, и это грело Арагорна куда сильнее любого пламени. Видя улыбку Леголаса, он улыбался и сам, почти не замечая холода.

***

Никто в их отряде, к несчастью, не мог ликовать столько, сколько каждому, без сомнения, того бы хотелось. И когда путники, утомленные блужданиями по долине, двигались вдоль озера к морийской стене, Арагорн, взглянув на вечернее небо, на котором уже начали показываться звезды, подумал о том, что его собственные мысли терзают его ничуть не меньше любого телесного изнеможения. Помимо вопроса о том, когда же отряд наконец достигнет Ворот, в голове у него возникали и другие вопросы, не менее тревожные, и если физическая усталость или боль рано или поздно сходила на нет, то передышек от тяжких дум, казалось, не существовало вовсе. Не поспевают ли за Братством противники? Когда в последний раз он проверял, насколько легко вынимается меч из ножен? И как сильно он виноват перед Арвен уже сейчас?.. До Стены оставалось примерно две лиги, и Ворота непременно нужно было отыскать до темноты, в противном случае волки-оборотни, с которыми отряд сражался минувшей ночью, снова могли навязать путникам свое присутствие. Арагорн на ходу обернулся, в смятении осматривая долину, и вдруг, не рассчитав шаг, резко натолкнулся на идущего перед ним Леголаса. Тот, слегка покачнувшись, растерянно повернулся к нему, и Арагорн немедленно схватил его за плечи, пытаясь не то придержать эльфа на месте, не то попытаться тем самым загладить свою вину. – Сожалею, – произнес Арагорн и лишь после этого осознал, что его пальцы, сжимающие плечи Леголаса, сжимали под собой и длинные волосы эльфа, и мысли о том, что он мог бы начать ласково перебирать эти пряди, на какое-то время опьянили его. Они смотрели друг на друга, и, хоть Арагорн понимал, что время отнять от эльфа руки давно пришло, он все равно не мог отвести их, чего, впрочем, ему так и не пришлось делать. Леголас вдруг сам отступил от него с такой решимостью, что это вполне можно было счесть за отпор, но разве у эльфа была хоть малейшая причина противиться действиям Арагорна со столь неприкрытой настойчивостью? Неужели Леголас почувствовал неладное? Может быть, Арагорн слишком засмотрелся на него? Или же все решили те лишние секунды, когда он держал эльфа за плечи, не желая отпускать? Хотя, скорее всего, Арагорн сам придал действиям Леголаса несколько иной, не вполне верный смысл. Эльф, должно быть, хотел лишь снова поскорее пуститься в путь, чтобы отыскать Ворота, пока землю, воду и скалы еще не накрыла собой всецело ночная тьма. И все же Арагорн не мог знать наверняка, но зато он был почти полностью уверен кое в чем ином. Когда путники уже добрались до Стены, Леголас в какой-то момент вдруг изящно прислонился к ней и закрыл глаза; и Арагорн не сомневался, что никто в отряде не придал этому особого значения: такие движения эльфа для всех означали лишь то, что он вслушивается во что-то очень отдаленное и оттого никем еще не распознанное. И только самому Арагорну было известно, что Леголас, прижимаясь к холодной стене, думал о чем-то гораздо большем, чем могли предположить остальные его семеро спутников.

***

Мыслей всегда хватало и в голове Арагорна, и ему было слишком трудно им противостоять; пожалуй, столь тяжко ему не было, даже когда он, наседая изо всех сил на весла, медленно двигался против стремительного течения по Великой Реке Андуин. Лодки тогда все время тянуло к восточному берегу, с которого в путников неслись вражеские стрелы, и один из орков даже пронзил Арагорну капюшон, однако на то, чтобы поразмышлять о возможной близкой гибели, едва ли отыскивалось время. Арагорн неизменно следил за лодкой Леголаса, но именно это вскоре и заставило его задуматься все же о смерти, что, впрочем, происходило уже далеко не впервые. Нет, ему никак нельзя было погибать, пока стрелы точно так же проносились и над головой эльфа, пока вокруг каждого из них было слишком много опасности. Он, не помня себя, желал защищать Леголаса, но имел ли он такое право? Эльф не просто не нуждался в этом – он наверняка воспротивился бы любому заступничеству со стороны Арагорна. Что он мог сделать с неистовым желанием Леголаса рваться в бой – да, пусть вызывающим восторг, пусть совершенно обоснованным, но в то же время таким пугающим и жестоким? После того, как путники добрались до места, где напор течения перестал быть слишком сильным, а затем пристали к западному берегу Реки, Леголас выпрыгнул из лодки и поднял лук, сосредоточенно ища цель. Кажется, поблизости не было орков, зато в небе посреди туч и блекнувших звезд вдруг возникла тень какого-то огромного крылатого существа, и, хоть Леголас и выпустил в него стрелу со всей присущей ему проворностью, от страха за эльфа все внутри Арагорна успело болезненно сжаться в комок. Темное существо, вскричав, метнулось в сторону, после чего бесследно исчезло во мраке. Возможно ли любить, не испытывая при этом страха? Не боясь того, что кто-то может обидеть дорогое тебе создание? Едва ли Арагорн сумел бы сосчитать, сколько раз с начала их пути он уже испытывал этот жуткий страх. И разве не потому, когда путники, собравшись в круг на берегу Андуина, решали, кто же отправится с Фродо к Роковой Горе, Арагорн сделал выбор в пользу себя, Сэма и Гимли? Желая как-то смягчить сказанное, он добавил тогда, что Леголас должен решить это сам. Или же он высказал это, потому что какая-то часть его сердца, упрямо отказывающаяся разлучаться с Леголасом, все же надеялась, что эльф не покинет его и останется рядом? Арагорн знал, что радость немедленно омрачится тревогой, если Леголас решит продолжить свой путь вместе с ним, как знал он и то, что на самом деле здесь вообще почти не имелось причин для радости. Подобное решение эльфа уж точно не было бы связано с желанием как можно дольше не расставаться с человеком.

***

Случилось так, что их дороги все же не разминулись и вместе с Гимли они отправились в погоню за орками, захватившими в плен двух их друзей-полуросликов. В ту ночь, когда путники разбили лагерь на опушке леса Фангорн, к Арагорну прокралась мысль, что в последнее время эльф отчего-то был несколько холоден с ним. И хоть он был почти уверен, что это существовало лишь в его воображении, что ничего подобного не происходило в действительности, он все же вновь пришел к уже сделанному ранее выводу. На то, чтобы продолжать свой путь бок о бок с Арагорном, у эльфа имелись свои причины, и ни одна из них не была напрямую связана с человеком. Однако это никак не влияло на чувства самого Арагорна: они не уходили прочь и не становились менее сильными. И когда во время своего дежурства он осторожно приблизился к спящему Леголасу, то понял, как рад он был уже тому, что мог просто смотреть на него, и как жаждал он изучать его лицо, рассматривать каждую его малейшую подробность. Он хотел бы всегда видеть это лицо счастливым, и, мечтая о том, что холодность Леголаса – если она все же существовала – сменится вскоре предназначенной лишь ему одному улыбкой, он вдруг улыбнулся и сам. В памяти его пронеслось кое-что из не столь давнего, но все же казавшегося уже таким далеким прошлого. На пути в Лориэн отряд переходил реку Нимродель, о которой, как поведал Братству Леголас, слагали и распевали песни сумеречные эльфы. Мелководный участок легко мог одолеть каждый путник; чистая прохладная вода разгоняла усталость и грусть, и Мерри, приободрившись, в какой-то момент даже плеснул водой на Пиппина, однако попал и в идущего поблизости эльфа. После этого хоббит мгновенно сделал вид, будто увлеченно разговаривает с другом, который, впрочем, незамедлительно ему подыграл. Леголас, обернувшись, удивленно посмотрел на идущего следом Арагорна, и тот бросил на виновника многозначительный взгляд, однако же промолчал, а потому для него так и осталось неясным, догадался ли эльф о том, что случилось на самом деле. Вспоминал ли Леголас об этом еще хоть раз? И что он видел в своих снах? Арагорн вдруг понял, что руки спящего эльфа отчего-то не были по обыкновению сложены на груди, а затем увидел, как он словно бы в беспокойстве едва заметно поворачивал голову из стороны в сторону. Может быть, ему снилось что-то жуткое. Может, это была та крылатая черная тварь, которую он поразил стрелой и о которой говорил позднее, пытаясь при этом унять дрожь в теле? Леголас вовсе не был так неуязвим, как казалось многим знавшим его людям или же иным существам. Он всего лишь желал оставлять потаенными свои чувства, глубоко скрывать свои раны, и Арагорн был уверен, что порой, прижимаясь к деревьям или утесам, эльф пытался справиться с чем-то, что истязало его надежно запертую даже от ближайших соратников душу. Арагорн подумал, что, исполняя обязанности часового, он в некотором смысле охранял Леголаса, – хоть в какие-то часы и минуты это было возможным, – и подобные мысли обвеяли теплотой его взволнованное сердце. – Спи безмятежно, Леголас, – произнес Арагорн, надеясь, что его слова, даже если не будут услышаны, то все равно каким-то неведомым образом помогут отогнать волнение эльфа прочь. – Я не дам ни единой твари даже взглянуть в твою сторону. Арагорн вздохнул. Леголас лежал совсем близко от него, такой чистый, такой приятный – он словно и не странствовал вовсе, в то время как на Арагорне отпечатались все его бесконечные скитания. Покоившиеся на плечах Леголаса прямые волосы напоминали Арагорну плавно стекающие по свече полосы воска; эльф все еще слегка метался во сне, и Арагорн, не в силах противостоять самому себе, осторожно приложил к его щеке огрубевшую ладонь. Леголас, не осознавая, безусловно, всего происходящего, вдруг повернул голову так, что его губы коснулись этой ладони; эльф словно сам попытался прижаться к ней, продлить это прикосновение, не дать ему неожиданно оборваться. Леголас даже пробормотал что-то, и Арагорн различил «не уходи», и, хоть он прекрасно понимал, что это было лишь его желанием, что наверняка его слух распознал то, что он хотел бы услышать, он, изведенный всем случившимся, все же позволил себе мечтать, а потому тихим шепотом произнес: – Я всегда рядом, и ничто не сможет заставить меня уйти. С этими словами Арагорн осторожно положил ладонь под голову Леголаса, и тот затих почти сразу, как только устроился на этой руке. Без сомнения, впереди ждало еще много непонятного и опасного, но разве можно было не позволить себе насладиться этими минутами? Арагорн готов был пробыть часовым хоть до самого рассвета, и он собирался просидеть так столько, сколько это будет возможным, ничем не нарушая сон своих спутников. Может быть, до тех пор, пока Леголас сам не начнет просыпаться, или у Арагорна не возникнет ощущения надвигающейся опасности, или пока Гимли зачем-нибудь не понадобится его помощь… Ради всего того, что происходило в эти минуты, он мог бы не только отказаться от своего сна: даже не надеясь на ответные чувства и не рассчитывая на что-то большее, он преодолел бы хоть тысячу лиг лишь затем, чтобы повторить это снова.

***

Однако уже совсем скоро Арагорн ясно понял, что подобное никогда не могло бы повториться вновь, и то, что, как ему показалось, Леголас произнес ночью, начало видеться ему еще куда более невообразимым. Когда следующим утром трое путников брели по лесу Фангорн и он спросил эльфа, действительно ли что-то беспокоило того во сне, Леголас сказал ему то, что он расслышал очень хорошо. Эльф резко вымолвил: «Оставь меня» – и поспешил прочь, и Арагорн остановился на мгновение, а затем тоже отправился вперед, больше не разбирая дороги и почти безотчетно ступая на груды валежника и засохших листьев.