Защити меня

Итилиэнский лес был воистину прекрасным, и что, как не прогулка по этим местам, могло позволить Леголасу вдоволь отдохнуть и набраться сил; кажется, именно это он и сказал своим товарищам перед тем, как отправиться сюда. Однако существовала еще одна причина, по которой он решил оставить друзей и уйти подальше от шатров. Ему хотелось побыть в одиночестве, ибо никто не должен был разглядеть на его лице даже крупинки печали, даже тени мрачной обеспокоенности. Как долго они ждали этой победы… И как приятно было осознавать, что под этой полной апрельской луной, изливающей свет на молодую листву, уже не стоило вслушиваться в каждый отзвук, однако на недавно оконченном пиршестве Леголас не мог оставаться полностью беззаботным. Да, кое-что все же беспощадно тяготило его сердце. Очень скоро он распрощается с друзьями и отправится к своему народу – обстоятельство, которое одновременно радовало и удручало. Время нельзя было остановить, оно уходило, сгорало, точно хворост в полыхающем костре, и думая об этом, Леголас вдруг вспомнил Карадрас и тот разведенный во время бури огонь, в котором вязанки дров исчезали слишком быстро, – совсем не так, как проходили тогда разделенные им с товарищами дни. Путников почти беспрерывно преследовали опасности, но, когда в ту заснеженную ночь они окружили костер и долгожданное тепло приникло к ним, тьма словно бы сокрылась на время; и пусть она все еще оставалась где-то рядом, не иначе как в нескольких шагах, – не радоваться в те минуты было едва ли возможно. Едва ли можно было не радоваться, когда Арагорн прикоснулся к нему настолько нежно. И пусть эта нежность была случайной – даже огонь никогда не смог бы согреть Леголаса сильнее рук возлюбленного. Арагорн зачем-то чуть потеснил его, и на какой-то миг Леголас замер от этих прикосновений, а затем разрешил себе улыбнуться. Когда все торжествовали у огня, никто не мог задаться вопросом о том, что же являлось причиной этой улыбки. Без этого всеобщего ликования Леголас не позволил бы себе ничего подобного, он скрыл бы всякую радость; даже несмотря на то, как много значило для него происходящее, – ему, должно быть, навсегда запомнится, даже как таял и превращался в лужицы снег под его ногами, – он ни за что не допустил бы того, чтобы кто-то узнал об испытываемых им чувствах.

***

И конечно, он помнил не только это. Он помнил каждое прикосновение Арагорна, помнил все, что тот говорил ему, помнил даже, как он смотрел и как все это неотвратимо влекло за собой полные тревожных опасений вопросы. Когда путники двигались вдоль озера на восток – туда, где ждали их морийские ворота, и в небе уже начали вспыхивать первые звезды, Леголас думал не только лишь о том, что может произойти, если отряд не успеет скрыться в подземельях до темноты. Как он, гордый эльфийский принц, мог позволить своим чувствам вот так легко одержать над собой верх? Впрочем, совсем скоро к этим вопросам добавилось и множество других; их стало даже больше, чем звезд на небе, потому как Арагорн, случайно натолкнувшись на Леголаса сзади, вдруг схватил его за плечи так взволнованно и осторожно, будто пытался сберечь, оградить от опасности самое драгоценное, и долго не покидавшее его взгляд беспокойство могло лишь подкреплять эти догадки. Леголас вдруг подумал, что Арагорн – действительно ли это было возможным? – словно бы… пытался заботиться о нем. Леголас замечал подобное уже не раз, и разве там, на Карадрасе, когда во время снежного урагана усталые и озябшие путники отогревались у костра, Арагорн не уступил ему свое место, проявив участие и заботу? Однако ему не следовало думать об этом, не следовало привыкать к подобным мыслям. Всего этого просто не могло быть; к тому же Арагорн наверняка мог очень многое прочесть по его глазам, и Леголас, сам не ожидая от себя такого натиска, вдруг вырвался из его заботливых рук со всей присущей ему гордостью эльфийского принца. Но когда путники в сгущающейся темноте достигли Стены и зашагали по узкой каменистой дороге, заваленной обломками скал, Леголас, дотронувшись пальцами до кончиков волос, подумал о том, что у него, пожалуй, имелся еще один немаловажный повод для гордости. Кажется, Арагорну нравились его волосы. Почему он так часто смотрел на них? Леголасу хотелось, чтобы это было правдой, однако полностью он мог быть уверен лишь в том, что нельзя было привязываться к Арагорну еще сильнее, чем он уже сделал это, за что, впрочем, неоднократно укорял себя. Но неужели эти волосы ему все-таки нравились?.. Леголас вновь заставил себя отбросить все лишние мысли. И после того как путники разложили по мешкам вещи, которые намеревались взять с собой в предстоящее путешествие по подземельям Мории, Леголас в смятении подошел к Стене и, прислонившись к ней, сосредоточенно замер. Никто не должен был заметить обеспокоенной задумчивости на его лице. Никто не должен был раскрыть его тайну, а самому ему следовало бы думать лишь о заботах Братства, лишь о беззаветной помощи отряду, и, может быть, тогда его чувства покинули бы его навсегда.

***

Однако эти чувства не уходили, не позволяли ему даже продышаться, а вопросов с каждым днем становилось все больше, и, когда путники, продолжая свой путь по Великой Реке, пытались уйти прочь от стремнины, Леголас спросил себя, почему же Арагорн все время так встревоженно наблюдает за его лодкой. Но он не мог раздумывать над этим долго, у него не было времени искать ответы, ибо в следующий миг над головами путников уже пронеслись стрелы злобных орков, расположившихся на восточном берегу. И вдруг он увидел, как Арагорн резко склонился в своей лодке, как одна из орочьих стрел проткнула капюшон его плаща, и внезапно почувствовал лишенное всякого благоразумия желание оставить весла, броситься к этой лодке и прижать к себе своего возлюбленного. Что было бы, не успей Арагорн пригнуться?.. Но сам Арагорн, кажется, совсем не думал об этом – он по-прежнему следил за Леголасом; он словно сам готов был броситься к нему в любую секунду и… защитить от стрел? Когда напор воды ослаб и путники догреблись до середины Реки, Леголас снова вернулся к мысли, что Арагорн будто и в самом деле стремился оберегать его, заслонять от всевозможных опасностей. Леголас и сам готов был встать на его защиту в любую секунду. И когда путники причалили наконец к западному берегу Реки и укрылись под ветвями прибрежных кустов, Леголас ощутил в себе так много смелости, что больше не смог удерживать себя на месте. Он быстро выпрыгнул из лодки и натянул тетиву – ни один орк больше не выпустит стрелу в его Арагорна, пока сам он способен держать в руках лук; пока эти руки тверды; пока в колчане за его спиной еще остались преданно ждущие боя стрелы. И Леголас не дрожал, когда отправлял стрелу в черное, похожее на древнего дракона существо, которое внезапно показалось в ночном небе и, опережая набегающие с юга тучи, понеслось навстречу путникам. Он вздрагивал уже после, когда Гимли хвалил его за удачный выстрел, – да, ему недоставало сил, чтобы унять эту дрожь, ибо страшные мысли о том, что он мог потерять Арагорна навсегда, никак не желали покидать его. И когда отряд, собравшись на берегу Реки, решал, кто же последует за Фродо в Мордор, Леголас был уверен, что отправится на восток вместе с Арагорном и его помощь отряду будет самоотверженной и безграничной, но Арагорн, выбирая себе спутников, отчего-то так и не назвал его имя. Ничего не случилось. Разговор продолжался как ни в чем не бывало, но Леголас почти перестал осмысливать то, что слышал, ибо ему показалось, будто он остался один во всем мире. Как просто Арагорн озвучил свое решение… Как мог Леголас думать, что Арагорн испытывает к нему нечто особенное, когда тот даже не желал продолжать свой путь вместе с ним? Он сказал это так легко… И как теперь справиться с мыслью, что Арагорн даже не видел смысла в том, чтобы эльф оставался рядом, что он не считал его помощь отряду такой уж ценной и необходимой? «Если можешь… защити меня от моих мыслей, Арагорн».

***

Так или иначе, но их пути не разошлись, и Леголас, гнавшись по следам толпы орков, захвативших двух хоббитов, старался не вспоминать о недавнем выборе Арагорна, как старался не думать он и том, что теперь тот был лишь вынужден находиться рядом. Той ночью, когда их небольшой отряд устроил привал на окраине леса Фангорн, Леголас чувствовал, как его состояние неотвратимо ухудшается. Он то засыпал, то просыпался, и, пробуждаясь, не мог различить, что было сном, а что – реальностью еще несколькими минутами ранее. Он неизменно видел перед собой раскидистые ветви дерева, под которым лежал, видел, как легкий ветер едва заметно шевелил сохранившиеся на них сухие прошлогодние листья, и порой эти листья казались ему черными лапами с цепкими крючковатыми когтями, что, впрочем, совсем не вызывало страха. Леголас слабел от своих чувств и от своей привязанности; пытаясь противостоять этому в тайном, заглушенном отчаянии, он в конце концов понимал, что подобное все же было не в его власти. Пытаясь стать для Арагорна холодным и отчужденным, он лишь сильнее желал противоположного. Теперь ему даже не удавалось спать с открытыми глазами, как это было свойственно всем эльфам; все чаще ему хотелось хотя бы ненадолго прикрыть их – и не только во сне. Как часто люди бросаются словами о том, что они умрут без кого-то, а после просто продолжают жить, в то время как эльф в самом деле может медленно истаять и уйти навсегда, если что-то разобьет ему сердце. И хоть Леголас не раз пытался сделать так, чтобы его чувства покинули его, он все равно не мог оставаться равнодушным ни к вниманию Арагорна, ни к отсутствию этого внимания, и он все еще думал о том дне, когда был уверен, что услышит из его уст свое имя, но этого так и не случилось. Но если он не был нужен Арагорну, тогда почему ему упорно виделось, будто тот так стремился оберегать его, будто он находил это едва ли не главной своей задачей? Проснувшись в очередной раз, Леголас вспомнил, как на пути к Золотому Лесу Братство пересекало реку Нимродель, – на южном берегу он тогда заприметил подходящую для ночлега поляну и понадеялся, что каждый путник, заснув на ней под звучание водопада, погрузится в добрые, благостные сновидения. И даже там, на перекате этой чудесной исцеляющей реки, Арагорн не отступал от него ни на шаг. Он все время следовал за ним, точно эта река не уносила прочь усталость и тревогу, а напротив, скрывала в себе опасность и могла нанести эльфу вред. Леголасу хотелось бы вернуться туда снова… но не только лишь потому, что он любил эту реку и относился к ней с большой нежностью (помнил ли кто-то, что он рассказывал о ней?), и даже не потому, что Нимродель, точно по волшебству, развеивала трепет перед будущим. Ему казалось, что, если бы отряд вдруг оказался в тех местах снова, все произошедшее там повторилось бы тоже, и Арагорн снова неотступно следовал бы за ним, готовый оградить, подхватить и удержать его в любую секунду. С этими мыслями Леголас начал медленно погружаться в сон, а когда проснулся снова, почувствовал, как что-то касалось его лица. Это Арагорн зачем-то приложил ладонь к его щеке. Что это значило? А может, он все еще спал? Леголас на мгновение открыл глаза и тут же закрыл их снова, понимая лишь одно: чем бы это ни было, он не желал, чтобы это заканчивалось. Но ведь Арагорн мог отстранить ладонь в любой момент, и Леголас попытался прижаться к этой ладони; в какой-то момент он даже дотронулся до нее губами – и разве подобное могло происходить в действительности? Арагорн прикасался к нему так нежно и осторожно, что Леголас изнемогал от желания удержать это прикосновение; ему казалось, что еще немного, и он прямо здесь скажет Арагорну «да», хоть тот и не задал ему ни единого вопроса. – Не уходи, – вдруг произнес Леголас, ибо сейчас для него ни в чем не было смысла больше, чем в возможности ощущать это прикосновение и дальше. Он не знал, что все это значило, – казалось, думать над этим было не так важно, как просто ощущать, или же это было совсем неважным; ничто этой ночью не могло заставить его возразить Арагорну, воспротивиться его действиям или начать задавать себе вопросы о том, насколько все это было допустимым и правильным. Арагорн не спешил отстраняться, и Леголасу все еще было сложно поверить в возможность подобного; но если это было только сном, тогда ему не стоило просыпаться, ибо важным для него было лишь продолжать чувствовать это столь заботливое и столь необходимое ему прикосновение.

***

Но то, что приходит в голову ночью, зачастую не кажется таким уж воодушевляющим утром. Даже если он не ошибся насчет стремления Арагорна защищать его и все время быть рядом, разве можно было позволять себе этому радоваться? Разве можно было хоть на миг забывать об Арвен? Или же этой заботе и вовсе не стоило придавать такого большого значения? Леголасу казалось, что он окончательно запутался в собственных сомнениях и вопросах, однако кое-что он знал точно: ему нужно было как можно скорее освободиться от своих чувств и от своей привязанности. И конечно, он никогда не расскажет об этих чувствах Арагорну, зато он скажет ему кое-что другое – то, что, несомненно, его оттолкнет, и тогда освободиться от всего этого будет значительно проще. И хоть Леголасу порой казалось, что бесконечно изводить себя вопросами намного мучительнее, чем прекратить все в одночасье, когда следующим утром он почти властно попросил Арагорна оставить его, он отчетливо понял, что обрывать живое – одна из самых чудовищных вещей на свете.

***

С тех пор они говорили друг с другом лишь о том, что так или иначе было связано с их главной целью, и, шагая по итилиэнскому лесу, Леголас по-прежнему считал, что сделал правильный выбор, когда попросил… когда почти приказал Арагорну оставить его. Леголас вдруг понял, что он прошел совсем небольшое расстояние, что его воспоминания не позволили ему уйти далеко: в какой-то момент он просто замедлил шаг, а потом прислонился к дереву, погружаясь в кусочки прошлого и вслушиваясь в доносящиеся звуки. Или же пробираться в глубину леса он не спешил вполне намеренно? Никто не отправился вслед за ним; больше не нужно было опасаться каждого шороха, однако дело было вовсе не в этом. И пусть Леголас считал свое решение верным, пусть полагал, что, наверное, он и не смог бы поступить иначе, – даже сама мысль об этом все равно была для него почти непереносимой. Как и мысль о том, что наверняка совсем скоро Арвен и Элронд тоже должны были прибыть в Гондор. – И что же думает эльф об итилиэнском лесе этой весной? – Вдруг услышал он за своей спиной голос Арагорна. Он все-таки пришел. Он все-таки отправился вслед за ним – несмотря ни на что. – Это прекрасный лес, – незамедлительно ответил Леголас, поворачиваясь к Арагорну и не понимая, это ли он хотел сказать на самом деле: слова будто вырвались сами по себе и прозвучали отдельно от него. Он вдруг понял, что даже не рассмотрел как следует всей здешней красоты, – настолько он был поглощен собственными мыслями. Однако теперь этот лес в действительности был для него прекрасным, теперь он назвал бы его таковым, даже если бы все это время бродил по нему с завязанными глазами. Арагорн подошел ближе, и Леголас почти неслышно вздохнул, желая как можно скорее заполнить наступившее молчание хоть какими-нибудь словами. – Скоро ли Арвен прибудет в Гондор? – спросил он, стараясь говорить настолько беспечно, насколько это было возможным. – Арвен ждут бессмертные земли, – просто ответил Арагорн, и его голос был уверенным и спокойным. – Я принял решение не связывать с Арвен свою судьбу. Леголас не мог ожидать ничего подобного. Сколько раз собственные мысли доводили его до отчаяния? Пусть он запрещал себе питать надежду, пусть пытался освободиться от чувств – он все равно не мог остановить мысли, которые подрывали его равновесие и увечили его душу. Сейчас он словно бы впервые задумался над тем, что в действительности все может оказаться совсем не таким, каким долгое время существовало в голове; все может быть намного проще, и какими бы жуткими ни были существа вокруг, едва ли отыщется что-то, что было бы страшнее собственных мыслей. Мыслей, которые убивают нас медленно и неслышно. Но дело было не только лишь в раздумьях об Арагорне и Арвен – кое-что еще не давало Леголасу покоя; он не хотел… он не должен был привыкать к тому, кто… – Ты хотел остаться один? – вдруг спросил Арагорн, озадаченный, вероятно, вновь наступившим молчанием. – Я должен был догадаться, и мне… не стоило приходить. Но Леголас по-прежнему молчал – что-то внутри него не позволяло ему произнести ни единого звука. Арагорн постоял рядом с ним еще немного, а затем, решив, вероятно, что Леголас не желает больше продолжать этот разговор, медленно побрел прочь, и, даже не видя его лица, можно было догадаться о том, какая невыносимая тяжесть обрушилась на его душу. Леголас чувствовал биение своего сердца. Только один Арагорн, стремясь защитить и помочь, всегда думал о нем больше, чем о себе самом. А кто защитит его? – Ты сказал, что ничто не сможет заставить тебя уйти, – громко проговорил Леголас ему вслед. – А я… – Его голос дрогнул. – Я без тебя умираю. Арагорн резко обернулся – он смотрел на Леголаса так, будто полагал, что ослышался, будто совершенно не верил в то, что тот только что произнес, – наверное, он тоже долгое время видел все совершенно не таким, каким оно предстало перед ним в эти минуты. Арагорн очутился рядом с Леголасом так быстро, будто боялся, что, если промедлит хотя бы секунду, того уже не окажется на прежнем месте. Обхватив ладонями его лицо, Арагорн приблизился к нему так, что их губы почти соприкоснулись. – Ты мне позволишь? – спросил он, и Леголас коротко кивнул. Делая робкие попытки обнять Арагорна, он старался успокоить участившееся дыхание. Арагорн поцеловал его медленно и осторожно, после чего прижал к себе изо всех сил и приподнял над землей. Леголас вдруг понял, как много ему нужно было рассказать Арагорну, как много он должен был ему объяснить. – Арагорн, – произнес он и с тихим выдохом закрыл глаза, потому как Арагорн теперь прикоснулся губами к его шее. – Все это время я боялся любить тебя, я не хотел привыкать к тебе еще сильнее, ведь я не знал… и наверное, не знаю до сих пор, что ожидает нас и сможем ли мы быть вместе. Я все время думал о том, что будет со мной, когда ты… – Он не стал заканчивать то, что не хотел и не мог произносить вслух и, помедлив немного, продолжил: – Нетрудно быть бессмертным, когда вокруг тебя бессмертен каждый. Но если эльф влюблен в человека… Арагорн, разве это легко – смотреть, как уходят те, кто тебе дорог? Разве кто-то желает жить, постоянно думая об этом? Арагорн неторопливо погладил его по волосам. – Нам всегда приходится с чем-то мириться, Леголас, однако нельзя позволять страху перед будущим завладевать настоящим. Никто не знает, что будет завтра, но я могу сказать точно, что знаю одно: наша любовь не должна становиться тем, что сокращает жизнь бессмертному созданию, она не должна этим омрачаться. Мы будем думать только о хорошем. Мне не хватит моей жизни, чтобы насмотреться на тебя, и мы с тобой поверим в то, что такая сильная любовь… продлевает жизнь тому, кто смертен. – Он помолчал немного и, слабо улыбнувшись, продолжил: – Ведь мысли могут не только разрушать, но и спасать. И хоть Леголасу все еще не удавалось унять тревогу до конца, он все же не смог не улыбнуться Арагорну в ответ. Теперь, когда в его настоящем Арагорн был так близко, он не мог позволить мыслям разрушить это настоящее, не мог променять его на опасения – разве можно уничтожать свою жизнь тем, чего даже не случилось? Возможно, ради именно их любви, такой сильной любви, произойдет что-то, чего не происходило ни с кем и никогда прежде. Он будет верить в лучшее вместе с Арагорном. Он будет верить в любовь, которая не отнимает жизнь, а дарует ее. Он будет думать только о хорошем.