Голоса

      Номер в «Танцах в тряпье» стоил двадцать реалов. Чуть меньше, чем десять пачек сигарет. Ким огляделся и решил, что ночь в «Танцах» не стоит десяти пачек. Впрочем, РГМ вернёт деньги, так что эту мысль можно отбросить и вернуться к остальным.       Лейтенант многое видел на улицах Ревашоля, но сегодняшний день врезался в память. Неопрятный детектив по имени… кхм, пока что просто детектив. Детектив, не знающий абсолютно ничего. Абсолютно. Это сулило множество проблем, но Ким с солийским хладнокровием принял вызов и вёл дело, как будто не случилось ничего экстраординарного.       Из-за стенки донесся очень громкий всхрап и следом — приглушенный стон. Нет, с такой звукоизоляцией десяти пачек сигарет номер точно не стоил.       Ким сидел на краю кровати и бездумно перелистывал страницы фискальной книги, исписанной убористым почерком. Обычные блокноты не вмещали столько информации и бланков РГМ, поэтому Ким использовал толстую книгу с твёрдой обложкой. Вдобавок обложка могла защитить мягкие ткани от удара ножом. Почерк был его, наблюдения — тоже, но собрать воедино заметки не получалось. Мысли расползались, даже сигарета не помогла сосредоточиться.       «Может, ещё одну?»       Ким качнул головой. Одна сигарета в день, не больше. Он закрыл книгу, снял очки и лёг на кровать.       С трупом будет много проблем. Профсоюз с одной стороны, «Уайлд Пайнс» — с другой. Две огромные силы, способные разрушить Мартинез. И между ними виляет гражданская милиция, пытаясь сохранить порядок. Иногда Ким думал, что «вилять» — именно то слово, что лучше всего описывает действия РГМ.       «Как и твои».       — Замолчи, — негромко сказал Ким и прислушался. За стенкой храпел детектив, снизу раздавалась музыка, из приоткрытого окна — разговоры водителей грузовиков. С такой звукоизоляцией этот номер едва стоит пяти пачек сигарет. Был в этом и плюс — его голос утонул в звуковом шуме.       Разговаривать с самим собой по меньшей мере странно. Некоторые коллеги так делали; по их словам, проговаривание помогало разложить всё по полочкам. Лейтенант же считал, что разум может подвести, а вот бумага — никогда. Лучше всё записать, а потом, вечером, отдышавшись от погонь и отмыв обувь от грязи, просмотреть записи и найти то, от чего днём ускользнуло внимание.       «Со своим гроссбухом ты выглядишь как очкарик».       — Я и есть очкарик. Буквально. — Он говорил так же негромко, но увереннее, зная, что его нельзя услышать.       «Ты выглядишь как зануда. Душнила. Солиец».       — Мой внутренний голос — расист?       «Твой внутренний голос пересказывает твои же мысли и подозрения. Не больше».       — Я и так осведомлён о них.       Ким надел очки, взял книгу и стал перечитывать дневные заметки, концентрируясь на каждом слове. Заметок было мало, но лейтенант упорно перечитывал каждое предложение, чтобы заглушить внутренний голос.       Ревашоль был для Кима домом, а домочадцы не любили, когда кто-то из них выделялся. Но Ким выделялся. Он детектив, он другой расы, и он разговаривал сам с собой. Первое было его выбором, второе он не выбирал, а третье… третье было досадной помехой, как мальчишка на заднем дворе. Досадные помехи лейтенант Кицураги потрясающе талантливо игнорировал.       Вскоре голос исчез. Детектив за стенкой грязно ругался, музыка внизу стихла, а в номере стало холодно. Ким закрыл окно и лёг спать.

***

      Ночь накрыла Мартинез. Куно обустраивался в своей лачужке, чтобы поспать три часа; Аннет уже давно спала в обнимку с книгой; Томми смотрел на чёрное небо и придумывал рифму; холодные солёные волны бились о разбитую Купри на другом берегу. А двадцать четыре голоса в одной голове в обход рептильного мозга и лимбической системы тянулись к новому, скрытому за стенкой гостиничного номера.