Пойму, что у тебя внутри.

Двадцать второе число солнечного июня, девочка, которой и трех месяцев нет, едет в машине с родителями к своему дяде Крису. Они уже почти подъехали к его дому, как вдруг авто выходит из строя и отец за рулем больше не контролирует вождение. Они влетают в автомобиль перед ними, капот и лобовое стекло мгновенно разлетелись вдребезги, почти сразу после простились с жизнью и пассажиры. — Так их и не стало, — говорил мужчина средних лет маленькой девочке по имени Моника, которая выжила тогда из-за того, что перекатилась телом вбок. Крис рассказывал эту историю уже в тысячный раз, но ни ему, ни Монике не удавалось переварить случившееся, хотя родителей девочка толком не помнила. — А потом ты забрал меня к себе? — спрашивает она. — Да, — грусто отвечает ей дяденька Крис, шумно вздыхая. Ему это совсем не нравится, он не хотел детей в своём доме, но обстоятельства сбросили на его плечи ношу отцовства. Несколько последующих лет рыжеволосая девочка буквально была асоциальной. В детский сад не ходила, других детей встречала редко и днями напролет сидела рядом с дядей, который своим монотонным басом ежедневно вслух читал детективы. Пережив такой неопределенный период, она теперь совсем скоро пойдет в школу. Очень и очень сильно ждет этого, мечтательно предвкушая, ведь надеется встретить там друзей, с которыми она будет чувствовать себя полноценным человеком, а не той бедняжкой, которой всегда ее называет дядя, но, видимо, и тут ей не повезло. Первое время в классе она была абсолютно обычным для всех ребенком, но позже, при заполнении каких-то документов в присутствии одноклассников, выяснилось, что ее родители мертвы. С того дня ее считали «второсортной». При чем унижать могли по абсолютно разным поводам, статус сироты не особо влиял на детей. Безжалостным одноклассникам плевать было абсолютно, дети взяли моду считать ее худшей из худших просто потому, что кто-то должен таковым быть. Хотя, если разобраться, они же, поджав хвосты, боялись, стать такими же. Выставили ее объектом внимания, оставляя на девочке различные ярлыки. Она стойко держалась, не поддаваясь такой травле, понимая, как ни странно, несмотря на возраст, низость ее окружающих, но и поддержать маленькую, потерянную Монику никто не хотел. Их можно было бы назвать нелюдьми, но это было бы ложью, ибо людишкам, даже в таком юном возрасте, свойственно вредить кому-то, отчаянно спасая свое даже не созревшее эго. Так прошли ужасных два года, растоптавшие в девочке уважение к кому-либо из школьных «товарищей». Вот пошел третий учебный год, ничего хорошего не предвещающий. Фекритто, — такой была фамилия зеленоглазой —, придя в уже надоевший и ненавистный ею кабинет, видит новую парту, которая раньше там не стояла, а за ней сидит девочка, одетая в цветастый сарафан, с милой улыбкой на лице. Увидев ее, Ника немного удивилась, но, не подавая виду, села на свое место, которое было прямо за незнакомкой. — Привет, — неизвестная брюнетка резко повернула в сторону Моники голову, — Я Соня, можно Софи, — проронила та и широко улыбнулась. — Эм, — немного замялась Ника, — Привет, я… я Моника, — чуть растеряно ответила она, не ожидая такого энтузиазма в общении. — Я новенькая и мне, пока все нравится. Ты тут давно, что скажешь про учебу здесь? — с нескрытым интересом говорила Софи. — Так себе, не знаю, как поведут себя остальные на счет тебя. С ними это как лотерея. — А какая разница? Ты ведь хорошо ко мне относишься? — Ну да, а что? — Мне и этого хватит, — сказала Совия в довольной интонации. Решив, что характер у новой знакомой ее определенно радует, Моника задумалась, образовав прежнюю тишину в комнате. — А ты чего перевелась к нам? — неожиданно спросила Фекритто после минуты молчания. — Мы с родителями переехали из Беларуси, они хотят расширить бизнес, — дала четкий ответ она. Сейчас Моника стала замечать, как хорошо Софи говорит на итальянском языке для белорусски, к тому же такой маленькой. — А как ты язык учила? — Ну, моя мама работает кем-то там, кто связан с языками, — говорила девочка, не зная точного названия, — И отдала меня на курсы итальянского еще в два с половиной года. Монике стало нравиться общаться с новой знакомой, а с лица не сходила, пусть робкая, незаметная и нехарактерная ей, но улыбка. Она получила шанс завести заветного друга. Не фальшивого, не жалостливого, а самого настоящего и близкого душе друга. С того дня они начали тесно общаться, с каждыми сутками становясь все ближе друг к другу. В течение этого года к Монике поубавили дерзости и наконец дали долгожданный покой, а она в свою очередь по-детски зауважала себя. Вероятно, это было плотно взаимосвязано, потому что когда Ника сменила отношение к себе, оно сменилось и в обществе. Все стало так, как она хотела, как заслужила за эти долгие дни и месяца издевательств. Соф узнала о ситуации зеленоглазки в семье и ее родители стали помогать деве. После, убедившись в, скажем так, ее надежности, они предложили девочкам жить вместе, ведь в доме дяди Криса было необъятно и никогда ей не хотелось туда возвращаться, и подруги согласились. Первое время Моника жила с предками Софии, пока те в конце седьмого класса не покинули их, съехав, и стали лишь навещать раз в неделю. Сейчас же они сменили город проживания. Дядя Крис ликовал, он так давно хотел сгрузить это на кого-то, и вот ему так повезло — племянницу хотят приютить к себе богатые люди и к тому же благополучные. Со временем все ученики в лицее с Моникой и Софи непроизвольно поделились на тех, кто был любим каждым, тех, кто им подражал и тех, кто вовсе ото всех отделились и общались лишь с людьми из их небольшого социального пузыря. И Моника вошла в список тех, кого полюбили. Но их тоже стоит поделить на некие подгруппы, ведь они все очень отличаются друг от друга. Были просто детки богатых родителей, у которых априори, были те, с кем было просто весело проводить время (их большенство), ну и те, чья фигура вызывала интерес из-за их протеста, бунтарства, который вскружал поростковые головы. Также не лишним будет ответить, что между собой они довольно часто конфликтовали и задирали друг друга. Вернемся к расказу: двадцать девятое октября, две тысячи пятнадцатого года. Моника уже успела влезть в очередной спор с учителем физики, из которого ее вытянула педагог-организатор, пришедшая позвать ее на репетицию речи к мероприятию. Сегодня Ника должна выступить с заключительным словом после выступления школього коллектива для важных гостей школы. Да, ее поведение не нравилось руководству, но дабы найти кого-то держащегося на сцене лучше, чем она, пришлось бы убить кучу времени, еще и с низкой вероятностью встретить подходящего. — Ты хочешь сказать, что выучила текст, не побывав ни на одной из репетиций? — возмущалась синьора Шанола Либовски, она и была педагогом-организатором. Эта дама умела дать отрезвляющую пощечину, когда что-то шло не по ее, идеальному во всех пунктах, плану. — С полной уверенностью, — заявила Фекритто. — Смотри мне, — взглядом пригрозила женщина, — Накосячишь — сама будешь отдуваться!.. — Угу, — снисходительно хмыкнула рыжеволосая, проходя вперед синьоры Либовски и заходя в махонький школьный театр. Она дошла до сцены, которая из себя представляла возвышеность из 3 ступенек, покрутилась пару раз на пятках вокруг своей оси, осматриваясь, и села на одно из темно-синих кресел, предназначенных для гостей. — Ты же не собираешься просто так сидеть? — спросила женщина, недовольно выгибая бровь когда увидела, что Моника бездействует. — Да, собираюсь. Я знаю, что должна сказать, — ответила та, — Зачем мне тратить свое и ваше время на репетиции? Пусть вон цирк «Шапито» репетируют, уж они-то точно могут выйти на сцену ни с чем, — Фекритто всегда оттачивала всё, абсолютно всё, до идеала; если было бы правило, как нужно правильно дышать, она бы тренировалась каждый день, даже если придётся не спать. Но сейчас ей просто плевать. — Ты хоть текст-то открывала?! — Нет, а что там открывать? У меня одна есчатсная реплика, — как всегда, честно ответила Фекритто. — А как ты собираешься выступать? Почему ты настолько безответственная?! Если умная — ты должна уже понимать, что твоих красивых глазок со сцены не-до-ста-то-чно! — разрывалась от ярости всегда спокойная Либовски, ведь только по отношению к Монике ее нравоучения не срабатывали. — Я же сказала — знаю свою речь, — спокойно, как удав, произнесла девушка, зная, что этим нервирует даму, тем самым заставляя ее прекратить этот глупый конфликт. — Ой, господи дай мне сил… — тяжело вздохнула Шанола и исчезла за дверьми из помещения. Через минут пятнадцать в актовом зале красовалось около двух десятков лиц, которые должны были сегодня устраивать перформанс. — М-да, сборище чудных кочерыжек… Крутое будет «шоу», — думала Ника. «Большинство из людей Моника встретила впервые. Там была блондинка с потерянным взглядом и одета она была в максимально непримечательные одежды. Вроде, это Кензи Силизен… У неё ещё многодетная семья,» — размышляла рыжеволосая."Оу, а там сидят ещё два каких-то оборванца. Знать бы, кто это.» Ещё какое-то время она перебирала внешние данные окружающих ее людей, пока ее взгляд не зацепился за сидящего с дешевенькой электрогитарой парня. Он перебирал тонкими пальцами струны с немного озадаченным лицом. Парень заинтересовал Монику, та и продолжила его рассматривать. Он был болью и нытьем в головах почти всех учителей. Звали его Дамиано Давид. Шатен считался кем-то между так называемыми нарушителями, ведь имел такую натуру, но и часто принимался за пустышку-фальшивку с деньгами, ибо всегда выглядит хорошо, даже излишне пафосно. К тому же, рос в довольно обеспеченной семье. Часто он вел себя как напускной эгоист, но при этом был дружелюбен, честен и рассудителен. Сейчас он сидел в футболке белого цвета, сверху на которую сверху была надета синяя рубашка с имитацией денима. На ногах джинсы с горизонтальными складками в области колен. Внизу было что-то между ботинок и кроссовок, Моника не смогла рассмотреть так, чтоб быть уверенной. Периодически он поправлял выбивающиеся пряди волос, которые он, видимо, стал с недавних пор отращивать. В ухе, кажется, была черная круглая серьга. После Моника отвела свой взгляд в сторону женщины, которая стремительно пыталась доказать присутствующим в зале важность мероприятия, проводя бесконечные нравоучения. Через какое-то время на сцене начали появляться дети и демонстрировать свои номера. — Боже, сама же сказала, что это важное выступление, а подготовки ноль… — тихо говорила Ника, наблюдая за процессом из зрительского зала. — Ты что-то сказала? — спросила ее Либовски, что сидела рядом с ней, и, вероятно, слышала сказанное. — Говорю, что интересный будет перформанс. В ответ Фекритто получила лишь тяжелый вздох, который, если прислушаться, мог означать согласие. Ученики все выходили и выходили. Складывалось ощущение, что за кулисами их размножают, и поток детей не остановить. По времени, в школу уже должны были подъезжать представители компании, которая согласилась пожертвовать денег именно в этот лицей. Собственно для них все это и устроили. Также в зал могли прийти и ученики, но чаще всего заглядывали на подобные мероприятия только те, кто не хотел протирать штаны на уроках. Иногда, правда, находились и те, кому и впрямь было дело до выступлений. Моника все сидела и ждала, когда сможет услышать игру того парня. Пока она на сцене его не наблюдала, решила просто подумать о своем, например о том, что по дороге домой нужно будет взять чего-то на ужин. Но ее вырвали из раздумий слова Шанолы о том, что репетиция резко завершена, а это значило — на Давида и еще пару ребят не хватило времени. Он, было, хотел возмутиться по этому поводу, только вот Шанола уже упархала встречать гостей, цокая каблуками своих туфлей темно-синего цвета. И простыл след от ее цветастой блузки с узором в разноцветные лепестки цветов вместе с идеально выглаженными черными брюками. Таким поворотом событий была расстроена и Фекритто, но как-то не хотелось ей идти просить своего, ведь она понимала, что в любом случае услышит его игру при выступлении, нужно просто подождать. Через какое-то время зал начал заполняться людьми. Все суетились, обсуждали предстоящее шоу и пытались выбрать себе лучшие места. Естественно, те уже были заняты более важными, по мнению администрации, людьми. Ученики, принимающие участие в выступлении переодевплись в костюмы, которые кстати были прискверны. Некоторые ребята, включая Давида, оставались в своей же одежде. Шли последние минуты подготовки. Какой-то десятиклассник, которого всегда просили заняться оборудованием, уже запустил вступительную музыку. Все, кто был как-то причастен к представлению, но не выступали на сцене, сейчас сказали свои последние слова выступающим и сели на места. Рядом с Моникой, которая тоже должна была сидеть, умостилась Шанола, а через кресло сидела заместитель директора. На общий обзор вышли две девочки с авторскими анекдотами. Из пятнадцати, смешным был аж один. Девочки терялись, были не уверены в произносимых словах. Естественно, Фекритто учла то, что это могло быть волнение или перед сценой и зрителями, но это не делало заранее подготовленный юмор смешнее. История с первым выступлением повторилась и с остальными учениками. Нигде не было качественно подготовленного материала. «Мда… Еще и меня безответственной назвала,» — думала Моника. Но при всем своем возмущении, она молчала, ведь как не любила когда ее критикуют, так же не любила критиковать других. Представление в скором времени должно было подойти к концу. На сцену пригласили Дамиано. С первых нот Моника поняла, что за песня будет исполняться, это была Breezeblocks от alt-j. Очень ей нравилось их творчество, поэтому лицо Ники сильно перекосило, когда парень неумело начал коверкать мелодию, к тому же не попадая в заданый в ритм. А вот когда он запел не в ноты, она не выдержала. Слишком большой кусок измученной жизни она посвятила музыке, чтоб терпеть ее унижение. Еще в детстве дядя Кристиан отправил малютку на пение и гитару. После, денег на занятия перестало хватать, но та не бросила и продолжила заниматься самостоятельно. Сейчас у нее было достаточно знаний, чтоб обучать новичков и зарабатывать деньги. Плюс, ей это в удовольствие. Она обратила на себя внимание заместителя директрисы и шепотом изрекла: — Вы серьезно не смогли найти кого-то, кто сможет хорошо спеть? Это же кошмар! Неужели вы не слышите? — Ты перегибаешь! Не так все плохо. Тем более, ты буто сможешь лучше! — спорила женщина. — Вы же знаете, что смогу. — Да ну! Покажешь? — вызвала на слабо, что очень зря. Кипящая подросковая голова восприимала любое пари как сильнейший раздражитель. Моника глянула в сторону сцены и начала считать, сколько времени у нее есть, чтоб сейчас провернуть свою затею. После она резко встала и пошла в сторону того десятиклассника с аппаратурой. Нику схватила миссис Либовски за руку, но она вырвалась и продолжила путь к управляющему звучанием музыки. Девушка подошла к столу и договорилась с этим парнем, что сейчас он подключит для нее гарнитур и гитару, отключая Давида. Согласился он легко, ведь знал Монику и понимал, что хуже она не сделает. А самое главное — ему, как и всем, кому тут не заплатили, — все-равно. Сейчас на Монике было нужное оборудование, которое было единственной хорошо сделаной вещью в этом помещении. Да, инструменты и комплектующие аксессуары к ним в этой школе всегда на высоте, учитывая «благородное финансирование» от предков здешних детишек. Моника практически беззвучно появилась на сцене, и без внимания Давида села на стул рядом, который не убрали с прошлого выхода. Все это оказалось сработано отлично, ведь она учла, что в песне есть момент, где большенство инструметов держат паузу, что станет отличным моментом для появления. Парень был в полном замешательстве, когда его голос заглушили, а рядом сидела незнакомая ему оторва. Звонкое пение и поразительно отточенная игра наполонила зал. На ее лицо устремились недовольные взгляды преподавателей и прочих организаторов. Со стороны учеников было наоборот восхищение. Им нравилось другое звучание. До конца песню исполнила она, а после со сцены убрали все помимо Фекритто, ведь сейчас она должна была завершать весь концертишко своей финальной речью. Из зала на нее с надеждой смотрела Шанола, пусть сомеваясь, но очень надеясь на то, что Ника закончит мероприятие по-хорошему, как ее просили. — Кхм… — поперхнулась после пения Моника, — Это прекрасное шоу сейчас подходит к концу, всех рады были видеть и ждем снова, — синьора Либовски и другие выдохнули с облегчением, — Сказала бы я, если бы мне было плевать на качество, — начала выражать свою мысль она, ткнув пальцем куда-то в зал, — Меня безумно сильно возмущает то, что школа не удосужилась лучше проработать номера, что предлагали участие только нужным, — показала кавычки, выделяя последнее слово, — детям. Вообще факт того, что все это устроено исключительно для определенных лиц и только в интересах школы заставляет задуматься о ценностях руководства. Так нель… — начала фразу девушка, но ее перебила директриса, что подошла к ней и буквально столкнула с места у микрофона, и заявила о конце представления. После гостями, что явно скривили свои лица от услышанного, занялась Шанола. А Монику и Дамиано вызвала к себе директор. Они, познакомившиеся минуту назад, сейчас рядом шли в кабинет директора. Давид переживал, но в то же время, он ведь не виновен в том, что какая-то невразумленная особь вылезла на сцену. Ника оставалась все также безразличной. Они зашли в кабинет директрисы, где их попросили присесть. — Вы двое! — воскликнула синьора Коломье, закрывая дверь в свой кабинет, — Что вы там устроили?! — Я?! Да это все она! — возмутился парень. — Но как ты допустил такое перед очень важными людьми?! -— Я же не з… — А я вижу все немного иначе! — не дала ответить Моника, — Почему вы это допустили? Почему не позвали выступать разбирающихся людей? Зачем эта показуха, когда со сцены специально видно известных в этих мерзких кругах детей, родители которых башляют в ваш карман, дабы их детки оставались в лучшем лицее района? В мире так уже давно не делают, а наша школа все еще готова целовать ноги ради денег, которые, в итоге, просто разойдутся по карманам. Почему вы до сих пор прибегаете к корупции, беспардонно стараясь скрыть его явное присутствие? — Мне более интересно, почему ты до сих пор в нашем лицее! Все было бы прекрасно, если бы ты не полезла на всеобщее обозрение не в свое время! — ответила синьора. — Все было бы ужасно, если бы он продолжил петь не в ноты и проливать кровь с моих ушей! — Он хотя бы школу не позорит! — Да ну! — грубо процедила Моника. — Хватит нести этот бред, ты сама это устроила, — говорит шатен. Хотя прекрасно понимал ее правоту. — Научись, сначала, си от фа отличать, а потом поговорим, — съязвила Ника. Долго еще они разбирались с руководством, но своей настойчивостью крикливый дуэт на пике подросткового максимализма утомил всех, кого мог. В итоге Монику с Дамиано записали в список провинившихся перед школой, и в качестве наказания они должны будут каждый день после уроков оставаться в школе еще на три часа. С вымотанными нервами они вышли за дверь раздражающего кабинета и выдохнули. — Ну, спасибо, теперь буду в школе до пол шестого торчать. Молодец, круто портишь людям жизнь, снимаю шляпу, — бросил парень. — Слушай, если тебе и в правду не насрать на свой голос, то уже в три ты можешь быть у меня дома, и учиться петь, нормально петь, а не выть с постоянными надрывами- серьезно заявила она. — То есть? Ты наводишь на дурные мысли, — бросил тот, усмехнувшись. — Идиот, я преподаю вокал и гитару немногим. Могу и тебя взять, а ты стремительно отбиваешь желание это делать. Шестьдесят евро в месяц, три раза в неделю. — Так дешево? — Для таких богачей, как ты, могу поднять цену вдвое, надо? — Хорошо, молчу. Но как ты предлагаешь мне быть у тебя, если с понедельника мы обязаны будем тут сидеть? — Всему тебя учить надо, — протянула, связывая свою речь с шумным и недовольным вздохом, она, — Беру это на себя. Это стало ее последней фразой. После она развернулась и мгновенно скрылась в толпе. В голове у Дамиано осталось лишь вспыхнувшее желание работать над своим голосом, ведь какая-то Моника Фекритто упрекла его с наездом. Он выходил на сцену с надеждой поразить всех, чего не случилось. Он определенно хочет снова ее увидеть, чтоб доказать то, что он не тот тупоголовый, каким она его назвала, и еще сможет раскрыть свой потенциал, посвящаясь музыке. При чем, не понятно, почему он, вдруг, сейчас решил ей что-то доказывать, ведь по жизни считал, что никому ничего не должен.