Пойму, что у тебя внутри.

Моника шла между столиков, за которыми сидели люди и ужинали, болтая о разном. Она же шла рядом с Якопо, глазами выискивая их столик. Только дело в том, что она понятия не имела, где они должны сидеть и просто по-детски пыталась принимать участие в происходящем вокруг. Она предполагала, что Якопо вывел её на ужин в небольшой ресторан, но оказалось — большая часть ресторана находится на террасе, которую поначалу Ника не замечала. Она вышла на улицу, воздух освежил её и бодро она следовала за Якопо. И она снова видит его. Такой же опять непоколебимый, уравновешенный. Его лицо спокойно, он разглядывает два стула рядом с собой, а Моника про себя молится, лишь бы это была простая случайность и они сейчас идут к другому столу. И дело было не в том, что она не хотела бы с ним провести вечер, нет, она хотела бы провести с ним вечность, только общая импульсивность разбила их вдребезги. Она еще не готова была искать слова, не хотела слушать объяснения, ничего не хотела. Однако отказаться она не могла, почему — тоже не знала. Старший из Давидов сел рядом с братом и якобы извинительно взглянул на Монику. Та тоже села за стол, а за ее силуэтом изумленно наблюдал Дамиано, словно за чудом света. Все трое предательски относительно друг друга молчали. Нику буквально выворачивало от ответственности перед обстоятельствами, поэтому она, дерзя этой гнетущей обстановке, заговорила вдруг о красоте вида на волны. — Правда, — подал голос Дамиано в ответ. — Иногда они тут заливают половину побережья, — Якопо глянул снисходительно на обоих и усмехнулся. — Интересно, насколько глубоко там? — продолжала Моника. Кажется, все поняли, что это своего рода протест обязательству к выяснению ситуации, просто отношение ко всему, ведь рамки общества нависают над ними. Ей хотелось попросту стереть себя и всех остальных из этой истории, дабы она исчезла и мир обрел прежней простоты, даже пустоты и прозрачности, если можно. — Можешь бросить туда камешек, узнаем, — ответил Якопо, по-отцовски улыбаясь. На это Моника шумно выдохнула и улыбнулась. Он вдруг встал и пошел в неизвестном направлении. Моника и Дамиано молча наблюдали за тем, как тот о чём-то общается с официантом. А потом он выходит за двери помещения и совсем пропадает из виду. В лице двое не изменились, но, увидев это, неосознанно занервничали, будто потеряли своего покровителя. Моментально они переглянулись и в воздухе зависли немые вопросы. Тут к ним подлетел камерьер, за которым пристально наблюдал тот, с коим говорил Якопо. Он быстро и неразборчиво вздорил ни о чем и просил их уйти из ресторана сейчас же. При вопросе «Почему?» тот отвечал в духе «А вы будто не знали?». Его голос иногда дрожал, но он явно пытался это скрыть. Также он часто оглядывался, дабы не вышло из этого какого-нибудь скандала для ресторана. Учитывая то, что они оба еще ничего не заказали, а тот, ради кого приходили исчез по-английски — решили, что ничто не изменится, если они вдруг уйдут. Поэтому, согласившись с возмущениями официанта, они были выведены из помещения. — Приехали, — протянула себе под нос Моника. Перед ними открылся вид на пляж, который вместе они уже посещали, а на их телефоны синхронно пришли уведомления. Оба закопошились, стараясь поскорее их найти. Ведь это было отличным поводом для того, чтобы подольше оттягивать тот разговор, который все равно должен состоятся. Им, наверное, больше всего хотелось, чтобы все их заботы ушли за солеными волнами, а жизнь стала простой и прозрачной. «Ничто так не сближает людей, как дружба по несчастью» Трудно было сказать, что они друзья, но в остальном Якопо был безоговорочно прав. Дамиано взглянул на Монику. В ее лицо без конца летели волосы, пока она пыталась выключить свой телефон, а кнопка, судя по всему, заела. Давид было хотел улыбнуться, но после решил, что сейчас это не очень кстати, однако картина его, скажем так, радовала. Он был рад видеть ее такой же, каковой видел ее всего месяц назад. Может, в этих волосах, в этих эмоциях на ее лице и было его умиротворение. Моника спрятала телефон в сумочку и подняла наконец глаза. — И что теперь делать? — она снова давала отпор миру, в котором живет и самой себе. Ей очень хотелось просто бросится к нему, как в пропасть. — Не знаю, — ответил Дамиано, как будто знал, что сейчас услышит этот вопрос. — Чего бы Якопо не придумал, но я обязана отметить, что он очень хороший брат, — Дамиано улыбнулся. Напряжение. Оно смотрело на них, нависало, а те очень стойко делали вид, что не замечают. Казалось, если сейчас выстоят, то завтра, с приходом утра, все исчезнет. И это было истинное несчастье. Солнце почти село. Дамиано ненавязчиво предложил посидеть на пирсе, раз их выгнали из самого раскрученного ресторана Рима. Моника согласилась. И вот тогда-то они поняли, что завтра не наступит, пока они не решатся дать своей любви цвести, а не вянуть. Оказавшись почти у самого края пирса, те присели. Ника глянула на доски, что обливала вода. Они были в песке и, кажется, начинали загнивать, однако она решила не обращать на это внимания и села в новехоньких джинсах на край. — Ты можешь рассказать мне о случившемся? Я в курсе лишь о формальном «сюжете» событий, но о том, каково все это было не знаю ничего. — Я выбралась оттуда только с мыслю, что должна вернуться к тебе. Наверное, без тебя я бы не выжила. Может, повесилась бы уже на своем ремне от брюк, — это все, чего следовало знать ему сейчас. — Дурак я, — ответил он, а Моника обняла его. Крепко. Чтобы если сейчас этот вздох станет ее последним, она погибнет так, как только можно мечтать. — Ты не дурак, — говорила Ника по сути ему в рубашку, и ее голос искажался, — Ты просто влюблен, ведь тогда и я дура. — Когда ты так говоришь, я не знаю, что отвечать. — А ты уже ответил, — и будто Солнце засветило им ночью. *** — Что у тебя там? — выкрикивал Дамиано, стоя под окнами Моники. — Единственное, что у меня сейчас внутри помимо любви к тебе, — также криком отвечала она, сидя на кровати около окна и дергая застежку зеленого платья. — Это ненависть к производителям одежды! — Да я уже понял, что полтора часа стою тут с букетом из-за ебучего платья. Можешь вообще не надевать ничего, под мой сценический образ будет кстати, — отвечал он. — Хочешь обмен? Ты добрасываешь до моего второго этажа букет, а я кину тебе пачку сигарет, которые ты благополучно забыл. — Ты хотя бы на балкон выйди, а то облом твоим цветочкам, упадут ведь. — Иду, — Моника достала на половину заполненную пачку сигарет и, зайдя на балкон, положила ее на табурет, оставляя две свободные руки для букета. — Лови! — цветы долетели лишь к самому краю небольшого балкончика, однако этого было достаточно, чтобы поймать их. — Смотри-ка, платье застегнулось и у нас есть время, чтобы впритык успеть к наркологу. — Чувствую, что мой визит туда после Евровидения наведет много шуму, — протянул Давид. — Ничего, это ведь последние визиты, дорогой мой наркоман. — Ты молодец, — совсем тихо сказал Дамиано, но Нике не удно было этого слышать, достаточно было услышать запах голубых гвоздик и все почувствовать. И Давид знал, что она чувствует. А еще знал, что она знает, что чувствует он. Они понимают, будто читают из школьного учебника с формулами счастья, что друг у друга внутри.