Сехун - ночью.

Хочется показать всему миру средний палец, врезать Сехуну и лечь спать. Первый и третий пункт можно исключить, при желании, главное - хорошенько треснуть макнэ по голове, чтобы мозги на место встали. Может, тогда он поймёт? - Хён? Лухану кажется, что если Сехун произнесёт ещё хоть слово, он потеряет остатки самообладания. Как же это, чёрт возьми, неправильно. Во всех смыслах. - Чего? – немного раздражённо спрашивает старший и старательно отводит взгляд. - Всё в порядке? Ничего не в порядке. - Конечно. - У тебя щёки покраснели, - Сехун предельно сосредоточен, он хмурится, закусывает нижнюю губу и всё-таки подносит ладонь ко лбу Лухана. – Мне кажется, ты заболел. - Я же сказал, что всё хорошо, - слишком громко отзывается Лухан и встаёт со стула, избегая пристального, цепляющегося взгляда. Сехун думает, пытается понять – в чём допустил оплошность? Отчего их дружба в последнее время так подкосилась, начала осыпаться и рушиться? Не произошло ничего, что могло бы подкосить их устойчивое равновесие, но в какой-то момент Лухан просто стал отдаляться от него, как отдаляются от тех, кто совершает что-то плохое. Но Сехун ничего не делал. - Пошли, - в нём резко просыпается властность, так несовместимая с доброжелательным характером, и он хватает руку старшего, отчего тот почти падает. Сехун ведёт Лухана по коридору, осматриваясь. - Какое неуважение к старшим, - недовольно ворчит Лухан, пытаясь скрыть за безразличным тоном чувство радости, чувство спокойствия, чувство… насыщения. Он думает, что было бы неплохо пускать тепло Сехуна внутривенно. - Я выше тебя, - Сехуну этот аргумент кажется самым важным, он победно усмехается и заталкивает Лухана в их комнату, запирая дверь. - Дылдам слова не давали, - Лухан понимает, что Сехун запирает дверь ни для чего. Если бы это был кто-то другой, то можно было бы принять подобное действие за намёк, подкат, что-нибудь в этом роде, но ведь это Сехун. Это просто глупый Сехун, который искушает, не подозревая того. - Хён, - обеспокоенным тоном зовёт младший и садится на свою кровать, похлопывая по месту рядом. – Я хотел с тобой поговорить. Лухан думает, что это не к добру - Сехун на удивление серьёзен и даже немного зол. Он покорно опускается на краешек кровати и вглядывается в покусанные губы, чуть выступающие скулы, острые ключицы, куда угодно, но только не в глаза. - Мне кажется, что с тобой что-то происходит. Я тебя чем-то обидел, сказал что-то не то? В чём дело? Ты отдаляешься от меня? – последняя фраза звучит почти утвердительно, пока в конце не проскальзывают вопросительные нотки. - Ты себя накручиваешь, - Лухан тут же закатывает глаза и расслабляется. – С чего ты вообще это взял? Кто тебе наплёл эту чушь? - Мне никто ничего не говорил, я сам всё прекрасно вижу. Ты больше не сидишь со мной за обеденным столом, в аэропорту шепчешься с Исин-хёном, а когда нас селят в один номер в отеле, то я тебя почти не вижу, потому что ты по полночи пропадаешь или у Ифань-хёна с Тао, или у Минсок-хёна с Чондэ-хёном. После тренировок мы всегда возвращались вместе, но сейчас, как только она заканчивается, ты напяливаешь одежду и мчишься сломя голову вместе с Джунмён-хёном. Лухан не чувствует ни капли волнения типа «ой, блять, меня спалили», потому что Сехун слишком недалёкий и если ему прямо не сказать, что это странное поведение - признак обычной влюблённости, то он не догадается. - Какой же ты глупенький, - только и произносит Лухан, вставая с кровати. - Если тебе что-то не нравится во мне – я исправлюсь, честно. Мне не хватает тебя. Сехун смотрит почти умоляющим взглядом, но Лухан отворачивается, берёт полотенце с халатом и выходит из комнаты. Сехун не понимает. Сехун анализирует, пытается вникнуть, найти зашифрованный смысл в поведении хёна, но ничего не выходит. Он далеко не дурак, но просто ужасающе тормозной во всём, что касается эмоций. Лухан по дороге в ванную начинает задумываться – оно ему надо? Почему бы не влюбиться в милашку Минсока, у которого донельзя тёплая улыбка и добрый взгляд? Он уже готов кинуться в его комнату и начать признаваться в несуществующей любви (а потом получить пиздюлей от Чондэ), ведь Минсок его не прогонит, обнимет хотя бы, утешая. Но в подсознании всплывает вечно хмурая рожа Сехуна, и Лухан вдруг, стоя перед пустой тёмной ванной посреди позднего вечера, понимает, что он готов всю жизнь видеть это лицо а-ля кирпич, и плевал он на всяких там Минсоков. Лухан моется долго, около часа, не меньше, и Сехун успевает уснуть. Старший, вернувшись в комнату, наслаждается видом – Сехун во сне просто лапочка, его рот приоткрыт и из него доносится еле слышное, приятное на слух сопение. Лухан приседает на корточки прямо напротив умиротворённого лица и приближается, ловя с губ тёплое дыхание. Большего он себе не позволяет, только любуется, довольствуясь мимолётной близостью. В этом определённо есть что-то неправильное, странное, но Лухан уже так привык засыпать на полу возле кровати Сехуна и просыпаться по предусмотрено заведённому будильнику, что эта привычка стала обыденной. Завтрак - утром, обед - днём, ужин - вечером. Сехун - ночью.