Hold me — Обними меня

Весна для Азуми всегда была особым временем года. Цветущая сакура, веселый галдеж школьников, спешащих на свои первые, в новом семестре, занятия. Она любила бродить по широким улицам родного города, заполняющихся терпким ароматом зеленой травы, подставляя лицо под теплые, еще не обжигающие кожу лучи солнца. У весны была своя особая атмосфера, находившая отголосок в душе каждого. Весной хотелось любить, мечтать и вспоминать о прошлом. Прошлое у Азуми, к слову, крайне паршивое. Полное тайн, переживаний, семейных скандалов и прочего, отобранного жизнью дерьма. А еще у Азуми мягкий характер и пошатанная психика, кою девушка старательно скрывает под плотной маской суровости, бестолкового юмора и своего упрямства. Жаль только, на маскарад этот ведутся далеко не все. К примеру, на него никогда не велся Шиничиро. Наверное, именно поэтому они и стали друзьями, пускай и не сразу, но, пожалуй, они оба натерпелись друг от друга в достаточной мере, чтобы называться таковыми. Последний год в старшей школе у Азуми проходил тяжело. Она вечно нервничала из-за подработок, подготовки документов к ВУЗу и прочих мелочей, беспощадно терзавших ее бедные извилины. По правде говоря, ей никогда в институт поступать и не хотелось, но, так уж вышло, что мать слегка поднасолила ей в жизни и высшее образование было просто необходимо, если она, все же, претендует на участие в списке наследства от бабули. Она бы, наверное, предпочла закрыть на это глаза и просто отказаться от любых связей с семейство, однако Итиро — ее старший брат, умеет быть настойчивым. А еще он хороший манипулятор, умело подсовывающий весомые аргументы, от которых просто невозможно отвернуть голову, но об этом, пожалуй, не здесь и не сейчас. Учебный день подошел к концу, и Азуми, по старой своей траектории, направлялась к автомастерской, своего уже упомянутого выше друга. Он обещал угостить ее баночкой пива, а она, в свою очередь, предложила помощь в переборке старых деталей к байкам, извечно стоящих на витрине его магазина. Телефон тихо пиликает, заставляя девушку вздрогнуть от неприятной вибрации в кармане. На экране блокировки старой, убитой жизнью раскладушки, подсвечивается короткое имя, написанное латиницей. Девушка тяжело вздыхает, поднимая трубку, и через секунду уже слышит громкий, осуждающий голос своей, наверное, единственной, подруги: — Ты уже ушла?! Обещала же меня подождать. — У Эль, а по ту сторону смартфона негодовала именно Эль Иноэ — был тонкий, писклявый голосок, особенно вот в такие моменты, когда она переходила на крик. — Я видела твое расписание и сегодня у тебя занятия в клубе, а сидеть там и ждать когда же мне в лоб прилетит баскетбольный мяч — желания нет. — Азуми, на все эти вскрики девушки перестала обращать внимание еще в первом классе средней школы, потому и сейчас, на ее препинания, реагировала с холодным спокойствием. — Так что сегодня я променяла тебя на Шиничиро. — На него или его мелкого братца? — Эль говорит это тише, шепча в трубку, и у Азуми от этой реплики нервно дергается бровь. — Еще один такой экивок… — Пауза эта звучит действительно угрожающе, сопровождаясь тихим скомкиваем конфетной обертки в ладони Эито. Эль на эту попытку ее припугнуть лишь фыркает. Над подругой она подшучивала часто, и ее чертовски забавляло, как девушка неумолимо краснела ушами, при одном только намеке на мелкого блондинистого хулигана Сано-младшего. — И ты ничего мне не сделаешь. — Хихиканье на фоне означало, что Эль уже ждет команда, и диалог этот пора заканчивать. — Ты помнишь, что завтра ночуешь у меня? — Забудешь о таком. — Азуми вздыхает, закатывая глаза. Ночевка эта была обговорена неделю назад и все семь дней Иноэ не давала ей покоя, без умолку болтая о том, что они на ней будут делать и как весело проведут время. — Шини приветик, попроси его сильно тебя не спаивать, а то у тебя завтра собеседование с преподавателем по поводу поступления. В ответ на это Азуми лишь молча кивает, сбрасывая звонок и возвращая телефон на изначальное его место — в задний карман спортивных штанов, которые девушка решила не переодевать с последнего урока физкультуры. Сегодня, даже несмотря на хорошую погоду, у Эито было крайне дерьмовое настроение. Вчера она перебирала старые коробки на чердаке Нобоу — хорошего друга ее семьи, взявшего над девчонкой опеку, когда та, так глупо и безмозгло, сбежала из дома даже не позаботившись о наличии у себя денег, да крыши над головой. В старых пыльных картонках хранились такие же древние, выцветшие по краям фотографии. На них, широко улыбаясь, стоял ее отец, навалившись всем телом на Нобоу в полицейской форме. Видимо в тот день ее папа поздравлял друга с новой должностью в отделе по борьбе с наркотиками. Сам отец Азуми тоже когда-то там работал, но незадолго до дня с фото — перевелся в отдел следователей по УД. От воспоминаний об Эито-старшем неприятно кололо в груди, а глаза неизменно слезились, намекая на очередной приступ истерики. Азуми казалось, что она давно переросла эту травму, но душевные раны, как ни странно, заглушить не так уж и легко. К магазинчику Шиничиро, такому небольшому, насквозь пропахшему машинным маслом, она подходит с тяжелым вдохом, и фальшивой, выдрессированной за годы жизни с матерью, улыбкой на лице. Дверь автомастерской тихо скрипит, и скрип этот приглушается трелью колокольчика, висевшем у входа и так весело сообщающему хозяину о новых посетителях. Черноволосый силуэт девушка замечает сразу, подкрадываясь к нему на цыпочках, становясь ровно за спину. Сано, как и всегда, копошится в механизмах очередной железяки, кажется даже не заметив присутствия кого-то рядом. Азуми решает, что в целом, жизнью своей она не особо то дорожит, и от того, решение наклониться к самому уху усердно работающего над чем-то друга, кажется ей гениальным. — Манджиро выкрал твой байк! — Она кричит это ему в скулу и от столь громкого возгласа у обоих закладывает уши. Шиничиро вздрагивает, воет, закрывая ладонями пострадавшие от писка девушки уши, но забывает выкинуть из рук гаечный ключ, который, по определенной траектории, удачно бьется с громким «бац» о лоб розоволосой. Азуми скулит, отстраняясь, спешно растирая ушибленное место, и, кажется, больше от смеха, чем от боли, складывается пополам, оседая на пол. Шиничиро смотрит на нее с неприкрытым раздражением. Глядит на свою бестолковую подругу с минуту, а после выдыхает, чувствуя как звон в ушах постепенно угасает. — Сколько раз я просил не подкрадываться ко мне сзади пока я работаю? — Бубнит похлеще любого деда, вставая со скейтборда, служащего ему верной табуреткой. Азуми тихо кряхтит, давясь смехом, и Сано, проходя мимо решает дать ей подсрачник, на что сама Эито, возмущенно ойкает, тут же выпрямляясь в спине. На лбу у девушки багровеет небольшое, но крайне заметное на белесой коже пятно. В углу достаточно просторной, полупустой комнаты, всегда стоял холодильник с напитками. Шиничиро привык быть окруженным друзьями, извечно наведывавшимися к нему в гости, от того, приобретение холодильника было хорошей идеей. Там всегда находилось место для газировки, пива, деталей машин… Не спрашивайте, зачем он держал в нем некоторые из них, я все равно не найду ответа на этот, весьма логичный вопрос. Выудив с нижней полки небольшую бутылку с водой, он все также неторопливо, по кошачьи-грациозно, разворачивается, направляясь к Азуми, все так же растиравшей ладонью свой ушибленный лоб. Там наверняка выскочит шишка. — Приложи. — Тыкает в плечо горлышком бутылки, остерегаясь подходить ближе, чем на вытянутую руку. Не то, чтобы он боялся мести, со стороны подруги, но зная ее неустойчивый эмоциональный фон, предпочитал действовать осторожно. Однажды, около года назад, он имел неосторожность наступить девчонке на новенькие, лаковые туфли. Азуми приняла это за личное оскорбление и к концу дня, серые конверсы Шиничиро были похожи на зажеванную принтером бумагу. Благо, в тот день их спасла обычная стирка, а вот пальцы парня от мозолей заживали еще пару недель. — Чего у тебя морда такая унылая? — Шиничиро обходит подругу дугой, возвращаясь на свое первоначальное место — скейтборд у разобранного мотора байка. Азуми замирает, кажется, по привычке, задерживая дыхание. Она часто проворачивала такое в детстве при игре в прятки: замирала в самом темном углу дома с зажатым носом, опасаясь, что воздух может ее выдать. — Я в норме. — Глухо, приглушенно, с вымученной улыбкой на лице. Уголки губ мелко подрагивают и Сано на эту глупую попытку лжи, лишь тяжело вздыхает. Он видел ее насквозь. Да, в магазин она вошла шумно, навела шороху громко смеясь, покалечила перепонки бедного парня на пару с собственным лбом, но Шиничиро прекрасно знал — это все напускное. Мишура клоунского маскарада из цирка уродов. Сама по себе Азуми спокойная, тихая, временами отстраненная, саркастичная, с бестолковым черным юмором в любое удобное, и не очень время. Она не была «душой компании» в привычном ее понимании. Это не тот человек, что выскачет в два ночи из дома, на шумную вечеринку в соседнем районе, не та, кто угонит с тобой автомобиль, и не та, кто украдет с прилавка жвачку. Она из тех, кто приедет к твоим дверям в полночь, накануне дня рождения с бутылкой шампанского и мятой открыткой, ведь в вагоне метро, по обыкновению, толкучка. Она из тех, кто будет утирать твои сопли если ты грустишь, и из тех, кто скупит всю аптеку, при твоей простуде. А все это безумие, громкое и броское — игра одного актера. И Шиничиро знал об этом. Он ведь, по сути своей, точно такой же клоун, с цветными платками в кармане. Наверное, на этой ноте они с ней и спелись. Азуми на хмурый взгляд друга лишь ковыряет носком ровную плитку магазина, вздыхает, чешет затылок, и плетется к дивану у противоположной стены. Сано терпеливо выжидает. — Когда там у тебя магазин закрывается? — Она скользит взглядом по белым стенам в поисках настенных часов, но не находит. Этот придурок так их и не купил. Шиничиро смотрит на наручный циферблат, кусает губы в раздумьях, и недолго сомневаясь, отвечает простое: — Сейчас. В целом, магазин должен работать в штатном режиме еще пару часов, но сегодня вряд ли будут посетители, так что он вполне может себе позволить закрыться пораньше. Табличка на двери перевернута, внутри горит одинокое бра над тем самым диванчиком. Двое сидят в глухой тишине. У одного, весьма рослого брюнета, в руках полупустая банка из-под пива, у второй, паленая газировка из которой давно выветрились все пузырьки. Молчат они уже около двадцати минут, изредка перекидываясь тяжелыми взглядами да парой фраз, по типу: «Я заебался». Азуми в свою очередь пересчитывает клеточки на потолке магазина. Незатейливый узор увлекает, и она уже кажется совсем позабыла для чего Шиничиро закрыл магазин пораньше. Парню эта игра в немых начинает надоедать, и от того он уже совсем не стесняясь, закидывает ноги на колени девушки, подпирая подбородок ладонью. — Говори, у меня пиво заканчивается. Азуми думает возмутиться подобному жесту друга, но желтые кроксы на его ногах смягчают ситуацию и единственное, что у нее получается из себя выдавить, так это глупое: — На трезвую меня слушать невыносимо, да? — Боковым зрением замечает, как парень закатывает глаза. Он тянется к ее плечу, в попытке ущипнуть, но Эито на этом собаку съела, оттого, на чистых рефлексах, отклоняется. — Через час придет Вака с Банкей. — Он отпивает из банки с печалью понимая, что пива там остается лишь на дне. — Будем их ждать? Азуми морщится. Ребят она любит и безмерно их ценит, но у них редко выходят разговоры по душам. По крайней мере с ее стороны. Она, по природе своей, предпочитает слушать, а не рассказывать, и всех это, по ее мнению, устраивает. — Я вспоминала об отце. — Взгляд ползет по голой стене, тормозя на байке, который ремонтировал Шиничиро. Его зовут «Бабу». Сано молчит, позволяя девушке глубоко вдохнуть, собираясь с мыслями. Она редко говорила о своей семье, предпочитая отшучиваться. Всего пару фраз о том, насколько у них сложные отношения, и о том, как она скучает по, казалось бы, единственному родному человеку. — Помнишь, я говорила, что он умер, когда я еще в средней школе училась? — Она не видит краткого кивка, но знает: ее внимательно слушают и оттого продолжает, но уже чуть громче. — Его убили на службе. — Эта фраза эхом бьется о стены магазина, раздражая слух. — Он работал над одним делом… Очень долго работал. Искал кого-то. В детали нас, конечно же, не посвящал, но в общих чертах я знала, что за ним ведется охота. — Губы тянутся в нервной усмешке. — Охота за охотником. — Она вздыхает, вновь возвращаясь к пересчитыванию квадратов на поцарапанном потолке. — Он брался за это дело думая, что поможет многим. приходил домой и болтал без умолку о том, что станет героем для всего Токио. Но, вот скажи мне, на кой черт становиться им посмертно? Тишина режет слух путая мысли. — Так глупо… — Азум, — Шиничиро тянется ближе, сгребая трясущиеся плечи в охапку, в попытке прижать к себе. — Тише, птичка, тише. И Эито плачет, громко всхлипывает, поджимая губы. Она любила отца. Всегда любила и не понимает, почему именно ему досталась роль жертвы. Почему из всех полицейских пуля пронзила именно его легкие и почему она до сих пор не получила ответов о том, кто же эту самую пулю выпустил. Азуми стонет, зарываясь носом в грязную, испачканную маслом, футболку друга в попытке утонуть в запахе металла и ржавчины. Шиничиро же только и может, что мерно поглаживать ее вздрагивающую, от череды всхлипов, спину. На улице удивительно прохладно для весеннего вечера, и Майки, стоявший у приоткрытой двери, зябнет, растирая руки в попытке согреться. Он стоит тут уже около пятнадцати минут, прислушиваясь к плачу той, которую так отчаянно хочет защитить. Защитить он хочет ее от всего: от слез, от врагов (не важно чьих), и, вероятнее всего… даже от себя самого. Жаль только мысль эта придет в его голову очень и очень нескоро. В газировке, отложенной на край дивана, не остается ни одного пузырика.