Спасательный круг

Прекрасное время года весна. Особенно она прекрасна в Токио. Не в самом центре среди небоскребов и шумных перекрестков, а чуть поодаль, в парках засаженных сакурой, которая только-только начала цвести розовыми цветами, и окутывает своим запахом всю аллею и близлежащие, к этой самой аллеи, дома. У одного из таких парков расположено небольшое и, крайне непримечательное, офисное здание в котором бурлит продуктивная работа местных служащих. Они бы и дальше преспокойно работали, выполняя каждый свои функции, если бы не громкие ругательства и весьма нецензурные выражение далеко не на японском языке со стороны кабинета заместителя директора компании. — Я квалифицированный специалист! Профи своего дела! — Кулак с характерным буханьем впечатывается в закрытую, перед самым носом, дверь. — С дипломом Вашей «страны» только в общепит идти! — Голос по ту сторону звучит издевательски-насмешливо. — Да пошли вы, — Злость потихоньку затухает и вскоре сходит на нет, оседая в груди неприятным тягучим ощущением. Паренек еще пару раз чертыхается, слабо буцает, стоящую у кулера, в общем коридоре, урну и унылой тучей спускается вниз по лестнице выходя вон из здания. Все так же недовольно, показательно шоркая кроссовками по гладкому асфальту, — чудо просто, давно он не видел настолько ровных дорог, — плетется в парк напротив, чтобы разочарованной лужей расплыться на ближайшей лавочке. Итак, позвольте представить — Такемичи Ханагаки совершенно, абсолютно ни разу, не японец, но с родителями, у которых крайне интересное чувство юмора и такая же занятная родословная, в которой, все же, где-то там, поколения два назад, мелькали азиаты. Такемичи назвали в честь прадедушки, от которого, помимо имени, досталась еще и фамилия. Ну, скорее уж от отца, а ему от его отца, а тому от… — впрочем, не особо то это и важно. Такемичи представлял из себя заебавшегося в край двадцатитрехлетнего магистранта, недавно закончившего свое обучения и решившего, что пора бы уже положить мир к ногам и начать стоит именно с Японии. Не потому, что визу в эту страну легко получить (это ни черта не так, он буквально прошел афганскую войну в процессе) и не потому, что это перспективно и вообще его здесь все ждали. Такемичи наивно верил в свою мечту жить на исторической родине прадеда и не отказывал себе в стремлениях. И, спустя почти полгода ада в попытках вылезти из задницы, в которой он жил, — оказывается здесь, в Японии: с пустыми карманами, потому что карточку с деньгами, кажется, просрал еще вчера, грустным лицом, поскольку-постольку его выперли с третьего собеседования, и навязчивой мыслью сигануть головой вниз в ближайшую канаву, пока его худощавую задницу не депортировали в родное болото. Парень выуживает из кармана затертый, до серебристого корпуса, телефон в попытке словить вай-фай и посмотреть местоположение следующего офиса, в который он мог бы попытаться устроится. Но жизнь не сказка, а он не Золушка и запас чудес у него иссяк еще лет пять назад, поэтому телефон предательски пиликает, оповещая о низком уровне зарядки, и отключается. Были бы у него руки, наверняка бы показал хозяину средний палец за то, что вчера уронил его в унитаз. — Пиздец. — Весьма красноречиво вырывается у него вместе с тяжелым вздохом. — Я по уши в дерьме. Рука тянется к волосам взлохмачивая их и путая кудрявые пряди. На голове у парня натуральное гнездо. Черное такое, густое, но красиво оттеняющее голубые глаза. Чистые-чистые, как бескрайнее летнее небо. — Нужна работа? — Голос грубый, режущий и взявшийся абсолютно из неоткуда где-то над головой. От неожиданности Такемичи дергается и роняет выключенный телефон. По экрану идет длиннющая трещина и он матерится, потому что гаджету всего два года. А потом дергается и весь напрягается. Голос был пугающе-давящим. Его пробивает мелкая дрожь, когда человек, стоявший за спиной, обходит лавочку и вальяжно усаживается рядом, закидывая одну ногу на другую и, как-то совсем уж по-хозяйски, укладывает свою руку на спинку скамейки позади Такемичи. Ханагаки вздрагивает, когда неожиданный работодатель повторяет свой вопрос и добавляет: — У меня есть для тебя подходящий клиент. — Извините? — Наконец он не выдерживает, разворачиваясь корпусом к собеседнику и замирает, от резкости прикусывая язык. Мужчина сидящий перед ним выглядел весьма угрожающим, поэтому мурашки, роем ползавшие по телу юноши, были вполне оправданными. Про таких как он обычно говорят «бандит» и, как правило, не ошибаются. Средней длины волосы, цвет которых больше всего характеризует фраза «полосатая зебра» — тщательно зализаны назад. В общем и целом, мужчина издали напоминал Дона Дрейпера из сериала «Mad Men», за исключением одного, очень броского, «но» — шрама. Шрама, который буквально перечеркивал поперек его лицо, точнее: правую его сторону. В зубах, удивительно белоснежных, он сжимал недавно подпалённую сигарету. «Бандит» раздраженно цокнул, но после устало вздохнул. Повторять он не любил. — Я сказал, что тебе нужна работа и у меня есть для тебя подходящий клиент. — Пепел с сигареты падает на спортивные штаны Ханагаки, но он это просто игнорирует, неотрывно пялясь на шрам мужчины. — Вы знаете какую должность я ищу? Как вы…? — «Узнали» виснет в воздухе, когда его прерывают тяжелым взглядом. Глаза у этого Дона почти прозрачные, голубые. — Скажем так, — Он задумывается, усмехается своим мыслям, продолжает: — Иностранного специалиста трудно не заметить. Такемичи мнется, пытаясь найти очевидную подставу, во всем этом диалоге, но теряется в панике, когда сознание подкидывает противного червя в виде «депортации домой» и «приехал сюда за мечтой так хватайся за возможность, придурок». Но Такемичи, хоть и отчаявшийся, но не совсем идиот и ситуация по-прежнему кажется ему крайне подозрительной. — Мне придется оформлять рабочую визу. — Мямлит, надеясь, что это убавит огня в глазах «Бандита». Мужчина кивает: — Сделаем. — Молчит, выжидающе, но ответа не следует, поэтому он уточняет, — Согласен? И вроде бы нужно отказаться, исключая несуществующее везение парня и подчеркивая это явной подозрительностью нанимателя, но Такемичи по-прежнему мнется. Домой ему не хочется, хотя, чего уж там, ему туда просто нельзя. Денег у него не осталось, да и, что этот зализанный ему сделает? Убьет? Такемичи еще раз внимательно осматривает мужчину подмечая, что одет он с иголочки, а значит не беден, а богатым, по его придурковатой логике, врать незачем, особенно таким задрыпаным иностранцам, как Ханагаки. Поэтому, выдержав театральную паузу и уже пожалев о своем решении, выдает: — Согласен. Он то и согласен, все согласны, но вот только птицы подозрительно затихают, как и звуки вокруг, а голова у него кружиться и тяжелеет, перед глазами все плывет и он, кажется падает, а из кармана, в последний момент, вываливается телефон и на нем, кривой молнией, рисуется новая трещина. До гаснущего сознания долетает обрывистая фраза: — … Видеть дорогу тебе нельзя. Он отключается.

***

Такемичи хронический неудачник. Ему не везёт всегда, везде и со всеми. У Такемичи реальные проблемы и руки у него из жопы, а ноги из плечей. В семь лет он обожрался мандарин и получил аллергию. Теперь от одной дольки его пучит, раздувает, а лицо покрывается пятнами, делая его таким же круглым и пузырчатым. Дед тогда его сильно выпорол, за обжорство, бубня что-то про грехи, религию и другие вещи, малопонятные младшеклашке. В десять лет он упал с дерева и сломал ключицу. На реабилитацию ушло полгода, и он еще долго ходил в школу с повязкой на пол тела. После того, как гипс ему сняли — родители заставили пересаживать яблоню, которую он, во время падения, сломал на пару с ключицей. В пятнадцать он устроился на первую свою подработку. Расхаживал в костюме курицы по торговому центру раздавая листовки. На первой же неделе стажировки он споткнулся об собственные ноги и сбил боковое зеркало выставочной машины, крутящейся на своеобразном пьедестале на первом этаже торгового в качестве какого-то подарка за бонусы. Штраф оплачивали всей семьей. В семнадцать, после школьных экзаменов, с низшим балом по языку, завалил конкурс в филфаки при поступлении на журналистику и, за неимением вариантов, подал документы в другой ВУЗ и, со второй волны, поступил на достаточно специфическую и мало кому известную специальность «Социальная работа». Четыре года бакалавриата он страдал и упрямился совершенно не понимая, что это вообще за профессия и как можно было так облажаться? В лужу он сел, когда поступил на магистратуру, а в болоте увяз, после того, как в голову закралась мысль, что «аспирантура» — звучит неплохо. Но, вот чудо, появилась у него возможность сделать загранпаспорт, по своим, относительно паленым, документам (почему «относительно» узнаем в ходе повествования). В двадцать три собирает все свои пожитки: две футболки, затертые до дыр спортивные штаны, такие же дырявые труселя, джинсы и, один-единственный, костюм без галстука купленный на выпуск, — заказывает билеты в оба конца, молясь о том, что обратным он все же не воспользуется, грабит банку из-под чая, где хранил заначку, как раз на такой случай, и улетает. Улетает от проблем, чтобы приобрести новые. Такемичи хронический неудачник и он об этом знает. Поэтому факт того, что очнулся он в темной, незнакомой комнате, в каком-то кожаном кресле, напротив письменного стола, заваленного бумагами, — не сильно удивлял. Как и наличие в этой комнате того самого шрамированного Дона, преспокойно курящего, свою третью сигарету за два часа, у самого окна — единственного источника света, за которым Токио медленно погружалось в сумерки. Такемичи вздрагивает, когда «работодатель» замечает его попытки по-тихому встать с кресла да свинтить из комнаты в поисках лучшей жизни. Устало оседает обратно, не сводя настороженного взгляда с плавных движений «Бандита», который тушит сигарету о пепельницу на подоконнике, отряхивает серый пиджак, усмехается дёрганием парня на каждое его движение, а после вздыхает, усаживаясь за стол. Широкая ладонь скользит по документам — досье на Такемичи Ханагаке которое ему принесли еще утром. Информации было не то, чтобы много, но достаточно для того, чтобы понять — искать пацана никто не станет (за исключением, разве что, миграционки, но с ними они как-то разберутся), бежать ему некуда, да и, по сути, незачем. А значит он им идеально подходит. Такемичи морщится, принюхиваясь. В комнате пахло табаком и крепким, просто до отвращения крепким, кофе. — Как самочувствие? — Голос летит по комнате, бьется о голые стены, оглушает. Такемичи смаргивает, ошарашенно уставившись на мужчину. «Я? Просто отлично! Меня всего-то украли какие-то японские мафиозники. У меня так, если честно, каждая суббота проходит.» — он мысленно язвит, но язык за зубами держит, опасливо косясь на пистолет у лампы, на углу стола, мысленно прикидывая настоящий ли это травмат или зажигалка. — Ты головой об лавочку ударился, когда падал. Болит? — Улыбка с виду кажется добродушной, но озноб пробивает тело чисто на всякий случай. Испугаться — лишним не будет. А голова у Ханагаки болит. Трещит по швам и неприятно ноет в затылке. Но он не признается, какой смысл если его, скорее всего, сейчас просто убьют? От этой мысли становится как-то истерически-весело. Он не был поклонником своей жизни. Много злился и многое ему не нравилось, в какой-то момент он даже опустил руки и просто плыл по течению, благо мозги ему тогда вправили, он нашел для себя цель, к которой, похрамывая на обе ноги, ковылял, спотыкаясь об камни. Умирать ему не хотелось. Не здесь и не сейчас. Но кто его будет спрашивать? — Вы меня сначала убьете, а потом изнасилуете или наоборот? — Вопрос вылетает сам собой, и он не успевает прикусить язык. Замечая непонимающий взгляд похитителя, решает все же уточнить, хуже он уже вряд ли сделает. — Просто мне нужно морально подготовиться либо к пуле в голову, либо к члену в жопе. Мужчина все так же невозмутимо выгибает брови в вопросе, давясь смешком. Пацан его забавлял. Он сидел перед ним в кресле, буквально утопая в нем (слишком большое, для такого доходяги), взъерошенный, с подбитой после падения щекой, еще и пытающийся храбриться. Нахохлившись, как воробей, что-то возмущенно чирикая. — Меня зовут Такеоми Акаши. — Мужчина встал, беря в руки пистолет, показушно проверяя патроны. Такемичи старался не смотреть на его руки. — Ты находишься на одной из служебных баз группировки Бонтен. — Пистолет отправляется во внутренний карман пиджака. — Я обещал тебе работу. — Никакой реакции не следует и Акаши наконец переводит взгляд с окна на парня. У Такемичи дергается глаз. Его оглушили. Привезли на какую-то там базу, будто бы он какой-то мешок с картошкой с продуктового склада, а теперь заикаются о том, что, видите ли ему работу так рекламируют. Ахуеть, спасибо. Такемичи возмущенно вдыхает воздух, но тупиться, когда понимает — сказать ему нечего. В голове, салатом оливье, мешаются фразы. Какая-то база… Группировка. — Бонтен? — Он не знает, о чем идет речь. И, наверное, не хочет знать, просто инстинктивно тянет время. — Когда-нибудь расскажу подробности. — Не расскажет. Акаши безразлично пожимает плечами и стягивает со стола папку каких-то бумаг, протягивая ее все еще не пришедшему в себя Ханагаки. — Это договор. Такемичи крякает, пытаясь подавить истерическое хныкание. Какой еще к черту договор? Кто эти люди? Какая работа? Но папку открывает, пробегая взглядом по первой странице. Обычный такой договор, с особенностями специфики его профессии, с какими-то мелко написанными в конце листа нюансами. С цифрами, видимо обозначающие выплату штрафов и его, что наиболее удивительно, зарплату. В конце всей этой папки идет целый абзац о неразглашении. Неразглашении того где он работает, с кем он работает и то, что они, эта организация, с ним сделают за утечку хоть какой-то информации. Они его убьют. Такемичи сглатывает, нервно оттягивая ворот собственной футболки. — А если… — он мнется, надеясь на мнимую лазейку. — Я сейчас откажусь? Такеоми усмехается, подходит ближе, грозной тенью нависая над перепуганным пареньком. — Читай пункт о неразглашении. — Тяжелые длинные пальцы стучат по бумаге. Звучит «Бандит» более чем убедительно, поэтому Такемичи вздыхает, в попытке проанализировать все происходящее и приходит к выводу, что вариантов у него и не остается. Он бы мог сейчас позвонить в полицию, но телефон, собака такая, сдох еще в парке. Мог бы попробовать сбежать, но жопой чует, даже если удастся избежать пули в голову, из кабинета ему не выйти, за дверью наверняка охрана. «Вот так съездил на историческую родину» — Голос в голове издевательски подшучивает над ситуацией и это помогает держать себя в руках. У Такемичи действительно нет выбора. Да и к тому же, ему ведь нужна была работа? А работать с отслойкой общества и социальными девиантами — его направленность. — Подайте ручку, я распишусь. — Поджилки трясутся, как у новорождённого олененка, но он старательно выражает на лице все свое напускное безразличие к ситуации. Подумаешь, будет работать социальным работником на мафию, может им тоже нужно помочь оформить пенсионный пакет, за выслугу лет, мало ли? — Прошу. — Акаши подпаливает очередную сигарету, параллельно наблюдая за тем, как Такемичи пачкает чернилами руку, ставя размашистую подпись в углу листка. — Познакомлю Вас с вашим клиентом завтра, а сейчас Вас проводят… — Мучительно-долго затягивается, выдыхая терпкий дым куда-то в потолок. — Вы наверняка устали. Но встать Такемичи с кресла не может, кажется от страха у него онемели ноги…