Спасательный круг

Некоторые называют любовь физическим процессом, мол, нас притягивают друг к другу какие-то магнитные поля, а та ощутимая искра, которую так любят описывать писатели в своих рассказах, лишь импульс от столкновения тех самых полей. Некоторые же обзывают это чувство «химической реакции» при которой внутри нас взгревает серотонин — не малоизвестный, как гормон счастья, дофамин — гормон концентрации, что, собственно, и заставляет нас цепляться за одного конкретного человека, а также — фенилэтиламин, из-за которого мы неизменно привязываемся к объекту нашего воздыхания. Все это до ужаса не романтично и от этих теорий я, временами, перестаю верить в чудеса, однако, даже не смотря на всю научную обоснованность любви, неизменным остается одно: когда влюбляешься по-настоящему — перестаешь ставить себя на первое место. Глупо, беспочвенно, но до одурения трогательно. Мы готовы на все ради этого человека, если чувствуем в нем ту самую «родственную душу», нам хочется отдаться ему полностью, утонуть в этих терпких, мягких ощущениях с головой. Жертвенность никогда не была для меня высшим проявлением привязанности, однако, не все придерживаются такого мнения. Манджиро стоял у стола своего кабинета сжимая в руках такую потрепанную, пожелтевшую у краев фотографию основателей «Тосвы», мыслями находясь где-то далеко, наверное, все в том же счастливом 2003-м, в день основания этой маленькой, но однажды ставшей великой банды. Целый день он провел за этими мыслями, успешно игнорируя каждого, кто намеревался с ним поговорить. Фотографию на стол он не укладывает, складывает в трое и прячет в карман черных спортивных штанов, растянутых в коленках, но таких удобных. Ему не нравились водолазки, строгие брюки, он не был любителем официальных костюмов и удушливых галстуков, он носил их лишь из-за статуса. Ему всегда нравились широкие кофты с шортами, нравились рубашки на пару размеров больше его самого и нравились шлепанцы, извечно натирающие меж большим и указательным пальцем ноги. Сегодня, в свой последний день жизни, он хотел быть в чем-то удобном, свободном. Сано Манджиро — Непобедимый Майки, идет разменивать свою жизнь, на жизнь мелкой сошки, буквально пустого места, для столь огромного мира, но такого важного человека для его, побитого, сотню раз перекроенного сердца. На жизнь Ханагаки Такемичи. Ему больно, мучительно больно и он задыхается от эмоций, но продолжает идти в тот злосчастный боулинг-бар, когда-то служившей базой для сходок «Бонтен», еще задолго до того, как эта организация разрослась в огромную, ядовитую паутину из лжи, крови и чужих слез. Ему не хочется уходить не объяснившись, не хочется оставлять после себя пустое молчание, но Сано делает для этого все возможное, изворачивается перед подчиненными, которые спешно шагают за ним к выходу из отеля, громко гаркает на охранника, чтобы тот молчал о том, что Манджиро куда-то уходит. Майки кажется странным, что он идет на поводу чужой махинации. Хочется верить в то, что он поступает правильно, совершая этот, откровенно необдуманный (для нас, но не для него), поступок, ведь впервые за долгое время, он чувствует, что делает что-то хорошее для того, кого… Черт побери любит. Сано не глуп, далеко не глуп, но безнадежно влюблен. А еще он устал от происходящего вокруг и, если его жизнь поможет Такемичи остаться нетронутым, он готов на эту жертву, ведь его кучерявый парнишка, так похожий на галчонка, неуклюжий, взбалмошный и сияющий, стал для него невероятно родным. Самым близким человеком, и самым сокровенным чувством. Он стал его роковой слабостью. И Майки прощается с ним легким поцелуем в висок, прежде, чем тот проснется. Он не выдержит этого. Не сможет смириться с ноющим сердцем и удушающим одиночеством, потому что вновь ощутил давно позабытое чувство. И он решается на самое ужасное, бессовестное и отчаянное действие, потому что по-другому не получается. Он не может жить с ним и не может без него, и это становится последней точкой в его решении. Манджиро Сано идет разменивать свою жизнь на его, идет в такое старое, побитое погодными условиями здание, помня, как сильно любил сидеть на той дырявой, без ограждений крыше, еще тогда, в свои пятнадцать. Он старается не думать о том, что произойдет с «Бонтен» после его смерти, он не хочет представлять рассеянность на лице Ханагаки, когда Такеоми отдаст ему кольцо, поерзанное, с белыми, от частого снятия с пальца, потертостями. Кольцо его дедушки, которое он однажды подарил бабушке, с такой клишированной, но ставшей для их семьи традицией, фразой: «Вместе навсегда?». Майки думал о том, чтобы отдать это кольцо Такемичи еще тогда, в день, когда они пили чай у Храма Мусаси, но решил, что стоит сделать это позже. Кольцо он предусмотрительно отдал Акаши, думая о том, что с ним то, с Майки, как и всегда может произойти непредвиденное. Отдал, наказав в случае чего, вручить Ханагаки, а тот пускай делает с этим куском белого золота что захочет, не его уже дело. Он не хотел думать о том, что на самом-то деле у него с Ханагаки не было бы будущего, что даже, вручив ему кольцо, он сделал бы это лишь для собственного спокойствия, чтобы после этого немого признания собственных чувств, отпустить Такемичи, подальше от «Бонтен». Манджиро слишком противоречив, даже когда дело касается его собственных чувств, и особенность эта была у него с незапамятных времен. Все подмечали эту его изюминку, как и то, что сам по себе он до ужаса самовлюблен, но мысль эту развивать мы не будем. К Боулингу Манджиро добирается на своем старом, но таком родном байке по прозвищу «Бабу», столько лет пылившегося в одном из портовых гаражей. Ему хочется насладиться ветром дороги, бьющем в лицо, растрепывающего и без того спутанные волосы. Ему хочется в последний раз окунуться в то чувство бескрайней свободы, бродившим за ним по пятам во времена «Тосвы», когда они с друзьями ночи на пролет, гоняли на байках в поисках приключений. Ему слышаться звуки их моторов и это вызывает у него на лице слабую усмешку. Байк он паркует у черного входа и через него же заходит внутрь. Сейчас, на городских часах, голограммой отражающихся на главном здании Сибуи, 18:45. По лестнице он поднимается медленно, заглядывая в каждую комнату, не зная, в какой найдет своего потенциального убийцу. Но поиски эти продлились недолго, на четвертом этаже, непосредственно в игровой зоне, чаще всего используемой для соревнований, нежели развлечений, у самых окон (побитых и грязных) стоял невысокий, складный силуэт. Манджиро обводит взглядом комнату, предполагая, что мужчина здесь не один, но поняв, что ошибается и более здесь никого нет, перешагивает порог комнаты с удивительной уверенностью для того, кто в скором времени получит пулю в голову. Стоящий замечает его в отражении почти сразу, разворачивается он к нему резко с уже заряженным пистолетом в руке, чтобы немедля наставить дуло прежде, чем Манджиро успеет что-то предпринять. Перед Сано стоит мужчина в очках, темной, загорелой кожей и такими странными предпочтениями в прическах, ведь желтые волосы давно вышли из японской моды. В руках его поблескивает «Намбу» 94-го типа. Опасный пистолет с открытым на нем шепталом, из-за чего выстрел можно произвести, просто надавив на него. Модель старая, но давно известная Манджиро. Такой же был у Рана и он частенько брал его на вылазки в те годы, когда они на них еще выходили. — Значит ты и есть Кисаки Тетта? — Манджиро удивительно спокоен, не смотря на всю напряженность ситуации. — Он самый. — У Кисаки серый, пронзительный взгляд и смотрит он в лицо Майки чуть щурясь. — А ты, все же, глупее, чем я думал, пришел сюда без подкрепления. — И с чего ты взял, что я один? — Манджиро выгибает брови, шерша взглядом по комнате и, обнаружив ближайшую целую скамью, прошагивает к ней. — Может они ждут меня внизу? Конечно Манджиро один, ведь бежать он, по своей глупой привычке, не стал бы. Он мог бы придумать план, мог бы извернуться и как всегда выйти сухим из воды, но делать он этого не стал по двум причинам: первая — он слишком устал от всего этого дерьма своей жизни и уже давно искал повод со всем этим покончить, вторая — не факт, что, убив Кисаки, он обеспечит Такемичи безопасность, ради которой, собственно, и пошел на этот кривоватый шаг. Правда и собственная смерть, вряд ли решит все проблемы. Тетта на эту реплику усмехается. Он, в отличее от Сано, здесь не один. — Знаешь, я бы хотел переломать тебе все ребра, — Манджиро говорит это все с тем же каменным спокойствием, разглядывая чужие, лакированные ботинки. — Просто за то, что ты посмел угрожать Такемичи и манипулировать мной. Ухмылка, длинная и змеиная, расползается на загорелом лице Кисаки и он самодовольно хмыкает себе под нос. — Он заслуживает больше, чем просто смерть, а ты, — он перебивает Манджиро прежде, чем тот, грозно хмуря брови, решает его прервать, — все же на мою манипуляцию повелся. Майки на это ответить нечего. Повелся. Бестолково и наивно. Кисаки смотрит на часы, у себя на запястье и вздыхает, вместе со смешком: — Мы подождем кое кого до семи, а пока, — он вновь смотрит в черные, подобных бездне, глаза Сано, — поговорим о Ханагаки?

***

9:30 Такемичи просыпается от касания чего-то влажного к своему лбу. Просыпается, но глаз не открывает, прекрасно понимая, чьи губы так трепетно прикоснулись к его коже. Тело его ноет от приятной, невесомой боли и на губах его цветет нежная улыбка от воспоминаний о прошлой ночи. Внизу живота от всплывающих картинок, приятно тянет. Глаз он все также не открывает, надеясь на еще какое-нибудь действие со стороны Майки, и от того зарывается носом в подушку, будто бы во сне. Приоткрывает глаза, не сильно, но достаточно для того, чтобы меж ресниц разглядеть беловолосый силуэт. Манджиро склонился над ним внимательно рассматривая оголенную шею, на которой багровели следы от его поцелуев, укусов. Такемичи весь в них, он уверен, просто из-за одеяла не видно. Ханагаки млеет от этого нежного взгляда и уже было хочет сымитировать свое внезапное пробуждение, но Майки встает с кровати прежде, чем он успевает хотя бы вздохнуть. Такемичи слышит, как мужчина шуршит одеждой и медленно, очень тихо, открывает входную дверь, чтобы выйти. Судя по звуку, он задерживается на пороге и Такемичи готов поклясться, что расслышал невнятное: «Прости меня», прежде, чем двери за ним закрываются. Он принимает сидячее положение сразу же, как осознает, что остался в комнате один. Моргает пару раз в пустоту, оборачивается на дверь. — За что? — Это он произносит тихо, с искренним непониманием на лице. Очевидно, пустота ему так и не ответила.

---

День тянулся до ужаса медленно и Ханагаки просто не знал, чем себя занять. Бездумно ходить по базе ему не хотелось, да и, ему бы вряд ли это позволили, но, где-то к середине дня, решил, что плевать в потолок, да все также крутить станции радио, занятие бесполезное, потому он, собравшись с силами, направился к кабинету Манджиро. Ему хотелось обсудить произошедшее и спросить, за что конкретно Майки просил прощение (пускай для этого и придется сознаться в своем раннем пробуждении). Такемичи казалось, что у них все налаживается, ему чудилось что вот он, счастливый финал их истории, шанс на совместное будущее, но неужели он, зря себя обнадеживал строя эти розовые зефирные замки в своем воображении? Неужели Манджиро не считает их отношения чем-то хорошим? Нельзя назвать их правильными, но они определенно настоящие, искренние, взаимные. А большего для Ханагаки, если честно, и не нужно. Просто осознавать, что в любой момент ты можешь прижаться к любимому телу, поговорить или помолчать, не важно. Просто приятно осознавать, что есть кто-то, с кем тебе комфортно находится рядом и кому хорошо с тобой. Но двери в кабинет ему не открывают. Охранники стоят смирно, внимательно наблюдая за попытками Такемичи достучаться к Манджиро. — Майки, ты в порядке? — По ту сторону двери слышится шуршание и тихие шаги. — Мы можем поговорить? — Уходи. Голос кажется Такемичи приглушенным, словно Манджиро прикрывает рот ладонью. Его гонят, но упрямства Ханагаки не занимать и посему он пробует еще раз: — Майки, если тебя что-то беспокоит, давай это обсудим. — Он шепчет это облокотившись лбом о деревянную поверхность. — Пожалуйста. — Я сказал тебе уходить! — Манджиро гаркает на него и Такемичи чудится, что в кабинете что-то с грохотом падает. — Сейчас! Под ребрами от этой резкости неприятно колит, но Такемичи более не спорит, молча разворачиваясь на пятку, лениво возвращаясь в свою комнату. Майки на него кричал всего однажды и причина та, была неприятна для них обоих, за что на него орут сейчас, было не ясно и от того еще больнее. В комнате его до отвращения скучно, так еще и постельное белье буквально пропиталось запахом карамели и вазелина. Такемичи, хмуря пушистые брови, стаскивает простыни вместе со всем содержимым кровати и теперь на полу его располагается внушительно кучка из одеял и подушек. Такемичи садится на голый матрас и нервно начинает ковырять в нем торчащие нитки. Манджиро, по его мнению, поступает как последний мудак. Сначала признается в чувствах, заставляя привязываться с каждым новым словом все сильнее, потом ебет его, так нежно и ласково, что колени подгибается, а на утро прощается извинениями, теперь даже не впуская в этот треклятый кабинет, чтобы поговорить о произошедшем. Дуется Ханагаки пару часов к ряду, а после, с возмущенным вздохом, дергает подушку с пола лишь для того, чтобы швырнуть ее в соседнюю стену. — Нет мы поговорим, — возмущенно бухтит, вставая с кровати, уверенно шагая к письменному столу. — Я не намерен играть в угадайку. Когда там время следующего нашего сеанса? К блокноту он тянется уверенно, резко открывая его на последней заполненной страницей, с аккуратно начерченным от руки календарным графиком их с Манджиро встреч. Из книжечки на пол выпадает небольшой клочке бумаги, сложенный в несколько раз. Такемичи пялится на него пару секунд прежде, чем поднять. — Я же никаких пометок не оставлял. — Он бурчит это, разворачивая клочек, оказавшийся тетрадным листом. По середине него, красивым ровным почерком, записано всего пару строк:

«Его или Твоя жизнь, Ханагаки? Завтра. 19:00. Udagawa Bowling в центре Сибуя. Кисаки Тетта.»

Пальцы начали дрожать стоило только Такемичи прочесть имя адресата. К горлу подкатил вязкий ком и, кажется, у парня потемнело в глазах. Он пошатнулся, но вовремя схватился о край стола, удерживая себя от падения. Взгляд его плыл и ему стоило немалых усилий, для прочтения этой записки еще раз. Он чувствовал, как сердце то замедляется, от неимоверного ужаса, то вновь заходится в бешенном ритме. Кисаки нашел его и он, судя по всему, был в его комнате. Но когда? Когда это произошло, если он все время находится здесь? — Когда я был в колумбарии. — Он сам находит ответ на этот вопрос. — Вчера. Он оседает на пол, потому что ноги предательски перестают его держать, становясь ватными. Он попался. Попался даже не заметив, как к его шее приставили нож. Но почему тогда он еще жив? В чем дело? И вновь он перечитывает сообщение Тетты. — Его? — До окутанного страхом мозга медленно доходит смысл послание, но стоит разгадке щелчком возникнуть в голове, как Такемичи, совершенно позабыв о всех этих сковывающих его ощущениях, вскочил на ноги. — Майки? А потом он сорвался с места к кабинету Манджиро игнорируя всех проходящих мимо него бонтеновцев. У входа в кабинет его тормозят. — Главы нет. — Грубый голос охранника неприятно режет слух, заставляя вздрогнуть. — Давно? — Такемичи сейчас как на иголках. Его трясет, мелко, но вполне заметно для того, чтобы стоящие у двери телохранители обеспокоенно переглянулись. — Он вышел отсюда с час назад. Такемичи хватает запястье охранника, задирая рукав пиджака повыше, давая себе возможность разглядеть циферблат его наручных часов. 18:10 Он чертыхается, разворачиваясь на пятках, чтобы быстрым шагом рвануть вниз по ступеням к выходу. Растрепанный, в мятой пижамной футболке и этих дурацких шортах, с красными от проступивших слез глазами. Он четно доказывает охране у выхода, что ему нужно в город. Срочно и без возражений. Его открыто посылают на небезызвестные нам три буквы и Такемичи скрипит зубами, глядя им в глаза. Еще чуть-чуть и он сорвется на крик. — Послушайте, Майки сейчас, вашему Боссу, грозит опасность, — он повторяет это в третий раз, но охрана лишь усмехается. Да кто вообще может угрожать главе «Бонтен», так они думают. — Чего ты разорался, выкидыш? — Голос раздается совсем рядом, буквально по правое плечо от Ханагаки. На звук парень оборачивается резко, заставляя подошедшего вскинуть голову, в своей привычной грозной манере. Перед ним стоял Санзу, без пугающей улыбки, но с хмурыми бровями и все тем же презрительным взглядом. — Санзу, мне нужна твоя помощь. — У Хангаки просто не остается выбора и от того он складывает руки в молитвенном жесте. — Манджиро грозит опасность. Акаши-младший смотрит на него с неприкрытым скептицизмом, этот иностранец все так же продолжает его раздражать, даже не смотря на слова Майки о том, что тот принадлежит ему. Слушать этого доходягу совершенно не хочется, но вспоминая о том, что не видел Босса с самого утра, прямо после того момента, как он послал его через запертую дверь кабинета, Санзу все же решает уточнить: — С чего такие выводы? — Он наблюдает за тем, как парнишка роется в карманах шорт, доставая оттуда смятую бумажку и протягивая ее ему. — Я уверен, что он там, на этом адресе. — Такемичи смотрит на Санзу, как на последнюю свою надежду, хотя, по сути, таковым он и является. Санзу читает предложение пару раз и кажется складка меж его бровей становится глубже, так сильно он сводит брови к переносице. На охранников он смотрит холодно и строго, настолько, что у Такемичи по спине бегут мурашки. — Босс покидал здание? — Пара охранников молчит, нервно сглатывая, переглядываясь. Санзу эта тишина раздражает, и он наставляет на одного из них пистолет, ловко вытащенный из чехла на поясе. Парочка нервно вздрагивает, точно так же, как и отшатнувшийся в сторону Такемичи. — Живо отвечай! — Голос эго эхом разносится по вестибюлю. — Выходил, но он не говорил куда. Сказал, что, если увидит за собой хвост — пристрелит. — Охранник лепетал как на духу. Санзу услышанное не нравится, и он рычит сквозь зубы. — Ты едешь со мной, живо в машину. — Обращается он к остолбеневшему Ханагаки. — Бегом! Из здания они оба просто вылетают.

---

Навигатор на телефоне пиликает красным и у Такемичи дрожат руки, когда он пытается перезагрузить зависшую страничку на чужом смартфоне. Свой он давно утопил, а новый так и не приобрел, все не было возможности. В машине было душно и атмосфера царила крайне напряженная. Такемичи то и дело ерзал на сидении нервно проверяя время, Санзу же раздражающе стучал пальцами по рулю. Они были почти у цели, как застряли в пробке. — Да ебанный ты рот, что с тобой не так, Токио! — Санзу кричит это в лобовое стекло, с силой ударяя по рулю. — Кто вообще этот Кисаки?! — Голос он не понижает, все так же громко обращаясь, но уже к Такемичи. — Моя огромная проблема. — Такемичи не хочет вдаваться в подробности, сейчас для этого не время. — Если с Боссом из-за тебя что-то случится, я собственными руками сверну тебе шею. — И угроза эта звучит более чем правдоподобно. Такемичи вновь глядит на электронные часы в углу телефона. 18:50 — Черт. — Он стонет это и руки его тянутся в ручке двери. — Слишком мало времени. Он вылетает из автомобиля, оставив дверцу широко распахнутой. Выбегает, чтобы на своих двоих добраться до злополучного здания. Навигатор в его руках тихо пиликает, радуясь движению с мертвой точки. — Ханагаки, стоять! — Санзу орет это в его стремительно отдаляющуюся спину. — Ну что за дерьмо?! Руль он выворачивает резко, в попытке выехать из цепи автомобилей, чтобы припарковаться у ближайшей обочины. Безмозглого иностранца, даже не взявшего с собой оружие, он прибьет после спасения своего Короля.

***

В этом забытом богом месте пахло пылью и железом, а еще гнилью и, что странно, кофе. Но аромат кофеина скорее всего исходил от этого, вызывающего отвращение, мужчины в очках — Кисаки Тетты, уже около десяти минут разглагольствующего о Ханагаки Такемичи. Манджиро, неподвижно сидевший все на той же скамье, внимательно его слушал, силясь не выбить из него все имеющееся в нем дерьмо. Его Такемичи при нем так еще не оскорбляли, обливая грязью, обзывая то шлюхой, готового лечь под каждого, то сыном грязного убийцы, без стыда и совести. Забавно было слышать оскорбления об убийцах, сидя на мушки у серьезно настроенного мафиози. — Скажи мне всего одну вещь. — Манджиро устало хрустит шеей. Ему тяжело ждать своей собственной смерти и эти тянущиеся в вечность минуту, совсем не помогают настроиться. — Почему ты так ненавидишь Ханагаки? Это ведь не он убил Аскера. — Это имя, произнесенное сотню раз за весь монолог Кисаки, Манджиро запомнил, как собственную фамилию. Тетта на эту реплику лишь усмехается. — Если бы Такемичи не существовало, то и всего этого дерьма тоже не случилось бы. — Он произносит это полностью уверенный в своей правоте. Майки смотрит на него с пустой задумчивостью. Разве так работают законы вселенной? Разве твое бессилие перед обстоятельствами зависит от кого-то другого? Зачем перекладывать свои провалы на других? Манджиро не понимал. Никогда не понимал привыкая все взваливать на собственный плечи, тяня этот груз в одиночку. Возможно, будь он таким же как Кисаки, ищущий виноватых в своем горе, жизнь была бы куда проще. — Убив меня ты хочешь заставить Такемичи страдать так же, как страдал ты, я прав? — В груди у Майки что-то неприятно покалывает. Логику действий этого парня было не сложно понять, Манджиро осознал весь его план, как только речь зашла об отце Ханагаки и о произошедшем в тот самый, роковой вечер. — Почти. — Кисаки усмехается и оскал этот не предвещает ничего хорошего. — Но общую суть ты уловил. — Тогда почему ты еще не выстрелил? — Внутри сознание копошится скверная догадка. Тетта вновь усмехается, проверяя циферблат наручных часов, после уверенно переводит взгляд на дверь, когда стрелки часов коснулись отметки семи вечера. — Я ждал вот его. — Он кивает на арку входа в комнату. На пороге, тяжело дыша, весь раскрасневшийся и растрепанный, с мокрыми от пота волосами, оперившись руками о колени стоял Ханагаки Такемичи. Манджиро смотрит на него с широко раскрытыми глазами и внутри него закипает необузданная ярость. — Зачем? — Он шипит это глядя на парнишку, а после переводит взгляд на Кисаки. — Ублюдок. Такемичи бежит по комнате взглядом тормозя на Майки и с облегчением замечает, что тот невредим. Голова у Ханагаки кружится от столь резкой физической нагрузки, и он с трудом стоит на ногах, но упрямо продолжает переводить дыхание, выпрямляясь в спине. — Давно не виделись, Мичи. — Тетта выброс Манджиро предпочитает игнорировать. — Так подрос, но все такой же доходяга. От произнесенного Теттой прозвища его передергивает, после того, как его подобным именем назвал Майки, остальные просто не имели права произносить это сокращение вслух. Кисаки в его глазах ничуть не изменился, разве что стал выше и в разы опаснее себя прежнего. Пистолет в его руках, направленный прямиком в сторону Сано, угрожающе поблескивал в свете лучей заходящего солнца, садившегося за горизонт прямо перед окнами этой злополучной комнаты. — Что же, раз все собрались. — Тетта усмехается, делая шаг на встречу Такемичи, от чего Манджиро резко вскакивает на ноги, чувствуя явную угрозу для жизни брюнета. — Без резкостей, Сано. Пистолет Кисаки быстрым, четким движением перенаправляет в сторону Такемичи, заставляя обоих замереть: Манджиро –насторожившись, Ханагаки — от пробившего в пот страха. — Я думал ты должен убить меня. — Майки рычит и взгляд его неизменно темнеет. Кисаки на это лишь усмехается. — А я думал, что у главы «Бонтен», не должно быть уязвимых мест. — К Такемичи он подходит в плотную, упираясь дулом пистолета в грудную клетку. — И я не говорил о том, что убью тебя своими руками. Ханагаки хмурится, замечая, как Тетта достает из чехла на поясе еще один пистолет, протягивая ему в руки. Происходящее ему не нравится, но он, наверное, больше от страха, нежели от осознания ситуации, берет в руки огнестрел. Кисаки обхватывает его горячие, от бега, ладони, заставляя покрепче сжать в них оружие и поднимает его запястье, направляя пистолет в сторону Манджиро. — Я хочу, чтобы это сделал наш Мичи. Манджиро смотрит на Тетту с такой злобой, что, если бы взглядом можно было убить, Кисаки бы давно горел в аду. У самого Ханагаки от произнесенного замирает сердце, и он с ужасом оборачивается в сторону, отошедшего к нему за спину, блондина. — Я не выстрелю в него. — Конечно он этого не сделает, он скорее сам подохнет, чем позволит себе убить того, кого любит. — Выстрелишь, иначе сам вспоймаешь пулю. — Кисаки наставляет автомат к его затылку. — Проверим? Ком страха и отвращения застряет в горле и Такемичи с силой зажмуривает глаза прежде, чем вновь повернуться лицом к Манджиро. Тот смотрит на него с несвойственным для ситуации спокойствием и, для чего-то, делает шаг к нему на встречу. Он знал куда идет, понимал, чем вся эта история закончится и от того, не раздумывая, произносит мягко, боясь спугнуть, но уверенно, не давая шанса на раздумия: — Стреляй, Такемичи. - Он не хочет, чтобы на руках его мальчика была чья-то кровь, но еще больше он не хочет видеть его собственную смерть. — Ты идиот?! — У Ханагаки на глаза выступают слезы. Что этот придурок вообще хочет заставить его сделать? Он скорее сам в себя пулю запустит, чем выстрелит в Манджиро. Он не сможет этого сделать, он не хочет этого делать. По щекам его текут слезы, и он с трудом сдерживает вырвавшийся наружу всхлип. — Не смотри на меня так, я не стану стрелять. — Он глядит в чёрный омут любимых глаз и тело его пробивает новый приступ дрожи. Майки на это бессильно поджимает губы. Он не может видеть слезы на его лице, он не хочет заставлять его проходить через что-то подобное, но и увидеть, как еще один его дорогой человек умирает, он не готов. Он просто не выдержит этого. Взгляд его вновь скользит по Кисаки и он жалеет о том, что не взял с собой оружие. О чем он вообще думал? Почему позволил себе повести себя так глупо? Он был уверен, что подвергает опасности только себя, но теперь, глядя на подрагивающее тело любимого, просто ненавидел себя за эту оплошность. — Он убьет тебя, Мичи… — И, если это произойдет, Манджиро плевать, сколько пуль застрянет в его теле прежде, чем он вырвет сердце этого ублюдка. — Ну и пусть! — Такемичи всхлипывает. Как же эта история дерьмово заканчивается, какой отвратительный финал, а ведь он только встретил того, с кем действительно готов идти рядом сквозь все препятствия. Он впервые влюбился так, без детской наивности, осознавая все риски. Он впервые по-настоящему полюбил. — Я не стану его убивать. — Боковым зрением он глядит в пустые, не выражающие абсолютно ничего, серые глаза. — Ни за что. Кисаки на это лишь тяжело вздыхает. — Знаю, — Его дуло перенаправляется в сторону главы «Бонтен», — просто хотел тебя помучить. Выстрел и одно прямое попадание в грудь. — Майки! — Пистолет из рук Такемичи вылетает так же быстро, как он подлетает к широко открывшему глаза Сано. Ханагаки подхватывает его в тот самый момент, когда колени у Сано подгибаются и он тяжело оседает на землю, хватаясь ладонью за место меж ребер, где застряла пуля. У Такемичи дрожат пальцы, когда он укладывает голову Манджиро на свои колени и с силой надавливает на новую рану в тщетных попытках остановить поток крови. Он в отчаянии, панике и слезы все никак не хотят останавливаться. Он мечется взглядом по комнате в поиске хоть чего-то, что помогло бы остановить кровотечение. — Пожалуйста, ты только держись. — Он тихо причитает это, стягивая с себя футболку, прикладывая ее к ранению. — Пожалуйста. — Это звучит до боли в сердце отчаянно. Ладонь Майки укладывает поверх дрожащих пальцев Ханагаки и пытается поймать его бегающий взгляд, прежде, чем слабо улыбнуться. — Успокойся, Мичи. — Голос его хрипит и говорить до ужаса тяжело, но он упрямо стискивает зубы, продолжая. — Тебе так не идут слезы. Ханагаки прикусывает нижнюю губу, силясь сдержать стон отчаяния. Его руки в крови, а в носу давно свербит неприятный металлический запах. У него на руках умирает буквально самое дорогое, что было в его треклятой жизни, а он просто ничего не может с этим поделать. — Помолчи, прошу тебя, я вызову скорую и все будет хорошо. — Здесь не ловит связь. — Кисаки наблюдает за этой сценой подбирая выпавший из рук Ханагаки пистолет. — И да, Мичи. Дуло огнестрела он наставляет точно по курсу переносице Такемичи и Манджиро силится приподняться, желая прикрыть парня, но у него это выходит чертовски плохо. Такемичи хмурит брови готовый к любому исходу и только сильнее прижимает уже полностью пропитавшуюся кровью футболку к груди Майки. — Он, — слышится щелчке предохранителя, и Кисаки давит на курок провоцируя тихое дребезжание механизма, — Не заряжен. — И зачем это все? — Ханагаки всхлипывает, оборачиваясь лицом к Манджиро, ощущая, как с каждой секундой и без того холодные ладони леденеют. — Отомстить? — Хочу, чтобы ты мучился так же, как мучился я. — Кисаки обводит их взглядом и на лице его всплывает гримаса отвращения. — Поживи с этим чувством немного, а после, — он направляется к выходу из комнаты, — я вернусь и за тобой. Тень коридоров поглощает его и Такемичи только и может, что прислушиваться к эху отдаляющихся шагов. — Он не тронет тебя, — Майки хрипит и Такемичи на эти попытки говорить внятно лишь скулит, умоляя его не делать лишних движений, но Манджиро игнорирует его, с трудом перебарывая кровь, медленно заполняющую легкие и идущую прямиком к горлу. — «Бонтен» не позволит, я обещаю. А Ханагаки всхлипывает, кивая. Хорошо, он согласен на каждое слово Майки, просто дайте ему больше времени, и он вытащит его отсюда, он что-нибудь придумает, только дайте ему немного больше, чем есть сейчас. — Эй, Мичи, — Взгляд у Манджиро плывет, и он с трудом улавливает встревоженное выражение лица парнишки. Ему хочется сказать что-то очень важное, настоящее и для этого ему приходится собрать все оставшиеся у него силы. Вот так Непобедимый Майки и умрет, да? От рук какого-то психопата взамен жизни человека, которого он так отчаянно искал всю свою проклятую жизнь. Он не жалеет о том, что сделал, но ему жаль, что у них было так мало времени. Он бы хотел, чтобы они были друг у друга чуть дольше, чем эти жалкие крупицы уходящей весны. — Я все думал, почему именно ты, — он кашляет, давясь кровью и Ханагаки просит его замолчать, но Майки, как и всегда, делает все по-своему. — Смог заставить меня вновь что-то чувствовать. — Майки, пожалуйста. — Такемичи в трехсотый раз набирает номер скорой и вновь слышит лишь обрывистые гудки. Где-то внизу, на первом этаже здания эхом раздаются выстрелы. — Я не нашел ответа, но, — У Майки тяжелеют веки и ему стоит невероятных усилий не закрыть глаза прежде, чем он успеет сказать свою, вероятно, последнюю фразу. — Я рад, что именно ты стал тем человеком, которой заставил меня влюбиться. И Ханагки всхлипывает, так громко и отчаянно, что звук этот эхом бьется о голые стены комнаты. Он жмется к холодному телу ближе, желая сохранить последние крупицы его жизни в себе. Он не хочет его терять, он просто не может позволить себе такой роскоши, только ни сейчас. Он слышит, как дыхание Манджиро с каждой секундой слабеет и от этого он прижимается к нему лишь сильнее, будто бы его объятия смогут заставить биться замедляющееся сердце чаще. В коридоре слышатся гул шагов и громкие переговоры знакомых голосов. — Я тоже, тоже тебя люблю, Майки, только пожалуйста, — он ловит его туманный взгляд и касается губами лба. Холодного. Совсем холодного. — Пожалуйста, продержись еще немного. Губ Манджиро касается слабая, невесомая улыбка и он произносит последние свои слова, прежде, чем полностью погрузится во тьму: — Спасибо тебе, за то, что ты был рядом, Мичи…. Я люблю тебя. А дальше лишь мгла. Непроглядная, холодная мгла.

***

Токио. 17:30 Софитный свет неприятно бьет по глазам заставляя зажмуриться и проклинать все мироздание за то, что людьми были придуманы столь яркие лампы. Тело обдает неприятной, ноющей болью, но и это было бы терпимо, если бы ни эхо громко перешептывающихся голосов, так раздражающих сонное сознание. Голоса обсуждали весьма увлекательную тему: — Я не буду есть эти кислые яблоки, прекратите мне их подсовывать. Первый обладатель голоса недовольно шикал, шурша пакетом, явно пытаясь вернуть его второму шепчущему. — Ты вообще не жрешь, питайся хотя бы яблоками. Этот голос был по старше, более строгим и хрипящим. Прокуренным. — И повысить свою кислотность? Такеоми-сан, вы знаете, что яблоки на голодный желудок есть вредно? — Поучающее, совсем по-учительски, с неподдельной язвительностью в столь очевидном факте. — Так ты все-таки не жрешь ничего, скотина. — Чудится, что второй все же прикрикнул на так старательно припирающегося первого. — Следи за выражениями, Акаши. — Голос у Манджиро хриплый и ему приходится прокашляться, дабы его все же услышали. Майки. На больничной койке, щурясь от яркого света палаты, лежал Майки и уже минуту наблюдал за перепалкой старого ворчуна Такеоми и лохматого, сонного Такемичи. Второй вздрагивает от его фразы и, резко развернувшись, тут же подскакивает к койке, хватая Манджиро за свободную от капельниц руку. — Майки, как ты себя чувствуешь?! — Он лепечет это на повышенных тонах и Манджиро невольно морщится. Слишком резкие звуки для не до конца пришедшего в себя человека, но Ханагаки и не думает останавливаться, продолжая свое взволнованное тараторенье. — Болит что-нибудь, нам позвать врача? Хочешь воды? — С каждым новым вопросом он сжимал руку Майки все крепче, словно опасаясь, что тот исчезнет прямо у него из-под носа. — Просто выключите свет и будь по тише. — Такемичи послушно замолкает, но свет никто так и не приглушает. Майки выдыхает, обводя взглядом палату. Это была больница, принадлежащая «Бонтен», понял это Манджиро по красной вазе, с эмблемой их группировки на горлышке — отличительный знак. Тормозит он на Ханагаки, блуждая глазами по его темным мешкам под голубыми глазами. Этот идиот наверняка не спал все то время, пока Манджиро был в отключке, но в целом парень выглядит здоровым и от того, где-то в животе, у Сано развязывается тугой узел напряжение. С его сокровищем все хорошо, а значит и он, Майки, в полном порядке, даже несмотря на тяжелую боль в области груди. Точно ведь, в него же стреляли. Этот подонок Кисаки. И вот Манджиро наконец обращает свое внимание на Такеоми, все это время молча дожидающегося, когда же Такемичи наконец угомонит свое волнение, не утихающее все эти два дня, пока Манджиро был без сознания. Врачи чудом успели его спасти, но Непобедимый всегда отличался своей живучестью. — Что произошло? — Манджиро было хочет приподняться на локтях, но Ханагаки этот его порыв быстро тормозит, заставляя принять изначальное положение, тобишь — лежачее. Акаши на этот жест старательно сдерживает тянущую губы улыбку, но заметив строгий взгляд Главы, быстро тушуется. — Санзу позвонил нам с одноразки и сообщил, где вас искать. — Такеоми вздыхает, хрустя шеей. — Там была засада в десять человек, но мы не были бы «Бонтен» не перестреляй их всех. Такемичи этому сомнительному поводу для гордости молча кивает, как бы подтверждая слова Акаши. — Они успели как раз вовремя, ты только потерял сознание. — Голос у Ханагаки от этой фразы дрожит. — Чертовски вовремя. Майки решает, что будет правильным, погладить ладони Такемичи, все еще держащие его собственную, большим пальцем, в попытке успокоить. Ханагаки на этот жест слабо улыбается, кивая. — А с Кисаки что? — Взгляд от задумавшегося о чем-то брюнета он отводит с явной неохотой. — Очкарик этот. Такеоми выдыхает. — Санзу работает над его поиском. Он скрылся прежде, чем мы переступили порог здания. Новость эта Сано не радует, но и думать об этом, если честно не хочется. Чудо, что он вообще жив остался, а ведь он уже мысленно поприветствовал всю свою семью, ему даже чудилась улыбка Эммы и голос Баджи перед тем, как он окончательно вырубился. Ханагаки по левую его руку все такой же печально задумчивый, молчаливый, и Манджиро решает, что пускай сейчас и не самый подходящий момент, но лучше он в ближайшее время вряд ли подберет и потому, он переводит взгляд на Акаши. — Такеоми, а та коробочка у тебя не с собой, случаем? — Они оба знают, о чем идет речь и пояснять не требуется. Кажется, у бедного старика дергается глаз, но он, на удивление, кивает и подходя к койке, прикрывая залюбопытствовавшему Такемичи обзор, вкладывает в ладонь Майки небольшую деревянную коробочку. — Знал, что ты спросишь. — Акаши действительно знает Манджиро с макушки до пят. — Оставлю вас. А после этот, весьма понимающий все и без лишних слов мужчина, удаляется, прикрыв за собой двери палаты. — Я очень за тебя испугался в тот вечер. — Такемичи произносит то, что грызло его все эти два дня, пока Манджиро был без сознания. Он прокручивал произошедшее в голове сотни, тысячи раз и все никак не мог успокоить дрожащие пальцы. Он думал, что это конец, боялся, что этим все их приключение и закончатся. Он был готов последовать за Майки. Манджиро смотрит на побледневшее, худое лицо Такемичи и винит себя за то, что заставило его беспокоиться. В ладонях он вертит деревянную коробочку и думает, что, пожалуй, это действительно лучшее выражение своих чувств. — Мичи, я хочу тебе кое-что отдать, потому что все, что было нужно, я сказал в том боулинг-клубе. — Он протягивает встрепенувшемуся парню коробок и, дождавшись, когда тот возьмет его в руки, кивает. — Открой. И Такемичи открывает, открывает, чтобы резко закрыть, ошарашенно уставившись на спокойное, абсолютно каменное лицо Манджиро, чье волнение выдавали лишь поблескивающие в глазах огоньки. — Кольцо…? — Ханагаки спрашивает это одними губами. — Это же обручальное. — Да. — У Манджиро внутри что-то предательски обрывается. Он нервничает, когда Такемичи вновь открывает коробок и как завороженный смотрит на украшение. — А я-то на татуировку «Бонтен» рассчитывал. У бедного Манджиро дергается глаз. — По-твоему это было бы лучше кольца? — Долговечнее. — Мичи улыбается своей шутке и смотрит на Манджиро, как тот самый влюбленный идиот из дешевых, японских мелодрам. — Так это означает, что…? — Он не осмеливается озвучить свою догадку вслух Манджиро вздыхает, предпринимая новую попытку привстать, но его вновь заставляют лечь. Он сдается с третьим подходом. В глазах у Такемичи он видит свое отражение и в очередной раз убеждается в том, насколько же они чистые, а этот человек рядом с ним искренний. Он наверняка испортит ему всю жизнь, но на этот раз он готов нести за это ответственность, а потому, уверенно интересуется у затаившего дыхание парня: — Вместе навсегда? У Такемичи на глаза набегают слезы, и он льнет к Манджиро желая обнять того как можно крепче, но услышав тихое болезненное шипение мужчины, спешно отстраняется, недалеко, все еще нависая над ним глядя прямиком в черный омут. — Навсегда. — Такемичи шмыгает носом и это выглядит совершенно некультурно, но как же, если честно, поебать. И Манджиро улыбается. Искренне, по-настоящему, чувствуя себя действительно счастливым, ведь рядом с ним сидит человек, которого он смог полюбить до безумия сильно, и который смог полюбить его в ответ. Смелый, плаксивый, его маленький спасательный круг.