Спасательный круг

Два дня, два долгих и таких скучных дня прошло с того момента как Манджиро, вроде как признался Такемичи в чувствах. Это было неумело, мято, без прямого текста, но самое искреннее, на что была способна его душа. Проявлять чувства сложно. Особенно сложно это делать после долгого перерыва. Когда ты прошел через такое количество дерьма в жизни, что и по пальцам не перечесть, буквально утрачивая весь этот багаж прожитых лет в кругу тех, кого ты однажды полюбил. Раньше у Манджиро было много друзей. Все они были частью его большой семьи именуемой «Тосва», каждый из них олицетворял какую-то часть его характера, при этом оставаясь абсолютно уникальными, индивидуальными. Манджиро любил их, любил до безумия и готов был на многое, лишь бы защитить тех, кто шел за ним в любую яму. Больно, когда у тебя отбирают что-то настолько ценное. Еще больнее, когда ты ничего не можешь с этим поделать. В такие минуты тебя раздирает невыносимая боль, крышу сносит, и ты перестаешь себя контролировать. Так было с Манджиро. Каждый раз, с каждой новой смертью он чувствовал, как его сердце рассыпается на кусочки, физически ощущая эту тягость. Последней каплей для его слома стала смерть сестры. Самого дорогого, самого важного, такого драгоценного человека, что каждый раз оставалась с ним рядом, чтобы не произошло. Всегда вместе, всегда с улыбкой и крепкими, теплыми объятиями. Она была той, кто знала его полностью, той, кто принимала Манджиро любым. С проблемами в голове, скверным характером, ворчливостью и жаждой быть в центре всеобщего внимания. Она принимала, а он делал все для того, чтобы ее защитить. Но, видимо, делал он это не достаточно хорошо. Могильная плита, как всегда холодная, чуть припорошенная пыльцой с цветов дерева над ней, серая, угрюмая, молчаливая. Надгробия всегда молчали, как бы Манджиро не пытался до них докричаться, как бы не ругался, глядя в небо глазами полными слез, они никогда не отвечали на его вопросы и мольбу подать хоть какой-то знак. Он перестал с ними разговаривать несколько лет назад и теперь просто приходит сюда, на это кладбище, где лежит вся его семья, помолчать. Он не рассказывает о том, что с ним происходит, о чем он думает и чем живет, потому что говорить об этом перед ними стыдно. Ему нечем гордиться, и он прекрасно это осознавал. Но сегодня, от чего-то, ему хотелось посидеть у могилы сестры подольше. — Привет, Эмма. — Он произносит это тихо, словно боясь спугнуть собственное желание наконец-то поговорить. Заковыристые иероглифы ее имени смотрелись на сером камне совсем не к месту. Они были лишними. Неправильными, и от этого, что-то на дне горла, в районе ключичной ямочки, неприятно закололо. Токио понемногу окрашивался в алый, отливая белые волосы Манджиро слабой раковинкой. — Я знаю, что играл с тобой в молчанку последние пять лет, но, — вздох из его груди выходит сам собой и он слабо усмехается своей собственной слабости, — в моей жизни кое-что поменялось с последнего моего визита. На могилы друзей, Майки, с каждым годом, приходит все реже. Он пытался бежать от воспоминаний любыми способами, но все никак не мог себя пересилить и, хотя бы в дни рождения каждого из своих бывших товарищей, навещал кладбище. Делать ему это приходилось поздним вечером, нацепив на лицо медицинскую маску, ведь его вполне могут узнать. К сожалению пару раз Бонтен уже попадал в объектив журналистской камеры, пусть даже фотографирующих быстро «убирали», но несколько снимков все же разлетелись по сети. В 2005-м с этим было куда проще. Майки ковыряет носком щель между каменных плит дорожки, лежавшей меж могильных аллей и задумывается о том, стоит ли вообще подбирать слова для этого монолога. — В моей жизни появился кое-кто важный. — Манджиро треплет волосы на затылке и, с минуту задумавшись, усмехается. — Кажется впервые за двенадцать лет я думаю о ком-то кроме себя. — Он делает глубокий вдох и нос его щекочет запах цветущей яблони. — Его имя Такемичи и я не знаю, что мне теперь делать. В ответ ему слышится тихий шелест листьев, всколыхнувшихся от слабого порыва ветра. — Я не хочу его отпускать, но со мной он долго не протянет. Взгляд его стремится к выходу с кладбища, где у железной арки, облокотившись об худую ножку, стоит Санзу, ожидающий, пока Манджиро закончит со своими делами. Он произносил эти слова с невообразимой тяжестью в груди полностью осознавая всю их достоверность. С ним Такемичи опасно. Наверное, ему опасно и без него, но «Бонтен» далеко не то место, в котором можно построить счастливое будущее. Это опасная организация по пятам за которой ходят кровавые следы тех, кого они однажды убили, чтобы заполучить власть. Это ненадежное место, оно гнилое, криминальное, готовое в любую секунду выйти из-под контроля. Подвергать Такемичи опасности не хотелось. В прочем, он и сам с этим прекрасно справлялся, находя разные приключения на свою красивую задницу. От мыслей этих Манджиро щурится. — Ты бы, наверное, сказала: «Если тебе нравится человек, за него нужно цепляться. Но если думаешь, что без тебя ему будет лучше — отпусти». — Произнести это голосом сестры он даже не пытается. Эти слова он помнил, ведь они так часто звучали на их тихих посиделках, пока Эмма во всю лепетала о том, как же ей нравится лучший друг Манджиро — Дракен. Они с сестрой, если подумать, часто разговаривали о чувствах, даже не смотря на кислую мину Майки в эти моменты. «Девчачьи сопли» - так он булькал себе под нос поедая ужин, приготовленный Эммой. — Я не хочу, чтобы он уходил. — Он гладит надгробие, стряхивая с него белые лепестки. И все же Манджиро тот еще ребенок. Ужасный собственник, который просто не может позволить своему, внезапно объявившемуся счастью, исчезнуть. Он будет мучать Ханагаки своим характером, изводить его происходящим в группировке доставляя огромное, просто невообразимое количество боли, но он не может по-другому. Зачем тогда вообще нужно было то откровение у Храма Мусаси, если теперь он думает о том, что эту игру вообще не следовало начинать? Потому что по-другому он не умеет. Потому что его удел рушить, а не создавать. Вот поэтому все так и получается. Исход всегда одинаков — Манджиро остается один. Но сейчас у него есть возможность насладится этим чувством присутствия кого-то важного в своей никчёмной жизни. Пока его у него снова не отобрали.

---

В комнате его все так же темно, пусто и, что странно, прохладно, словно недавно здесь ходил сквозняк. Манджиро предпочитает не акцентировать на этом внимания, скидывая портмоне на кровать, проходя к комоду. От этой широкой черной кофты, что сейчас на нем, пахнет могильной пылью и благовониями. Запах этот резкий, раздражительный и от него хочется поскорее избавиться. Манджиро задумывается о том, что, в последний дни, он позабыл о своих обязанностях главы «Бонтен», перестав возиться с бумажной волокитой, которую, он в этом уверен, сейчас у себя в кабинете разгребает Коко с Какуче за компанию. Нужно будет сейчас к ним спуститься и вновь попытаться погрузиться в рабочие будни. Иногда Майки казалось, что он заведует не преступной организацией, а налоговой, со всей ее бумажной волокитой и дурацкими эксельевскими таблицами. Кофту он стягивает с себя прежде, чем заметить на углу комода, небольшую бумажку, сложенную четыре раза в мятый квадрат. На клочок он смотрит настороженно, неизменно хмуря брови и тянется к нему неторопливо, медленно, представляя на месте свертка мину, на которую, если наступишь, уже не выберешься. Внутри него что-то клокочет, тревожно булькает. Предчувствие чего-то плохого, опасного накрывает с головой, как у дикого зверя и зрачки у Манджиро, совсем неосознанно, сужаются. Бумага шуршит в его руках, и он чувствует, как от нее пахнет сыростью. На желтоватом А4 всего одно предложение, написанное ровным, аккуратным почерком, словно под линейку:

«Его или твоя жизнь, Сано? Завтра. 19:00. Udagawa Bowling в центре Сибуя. Кисаки Тетта.»

Внутри него тихо клокочет необузданный приступ ярости. Кто-то решается им манипулировать? Какой ублюдок вообще посмел поставить себя на одну ступень с Главой «Бонтен»? — Его? — Майки рычит, перечитывая предложение. Очевидная догадка бледной лампочкой загорается в голевое, захватывая его сознание новым приступом ярости. — Такемичи. — Манджиро срывается с места. Его Такемичи должен быть в своей комнате. Он обязан там находится. Никто бы не посмел его забрать. Никто не посмеет тронуть то, что принадлежит ему.

***

Ханагаки, распластавшись на кровати морской звездой, с неподдельным интересом рассматривал линии на собственной ладони. Он немногое знал о Хиромантии, но пару основных вещей помнил еще с далеких времен средней школы, когда одна из его одноклассниц, помешенная на гадании, с восторгом лепетала о том, какое светлое будущее ждет Такемичи. Как мы все понимаем, провидица из нее вышла крайне паршивая. Сейчас, глядя на свою левую ладонь, поперек которой располагался длинный рваный шрам, он усмехался тому, насколько же коротка линия его Жизни, обрывающаяся где-то на середине ладони, в районе большого пальца. — Какая глупость. И как вообще можно предсказать свою судьбу глядя на эти неровные, рваные полоски на ладони? Вот у Аккуна, к примеру, линия жизни тянулась к самому запястью, а сегодня Ханагаки стоял у его праха и болтал о том, что, кажется, снова влюбился, но чувство это не походило на то, что он испытывал к Артуру. С Манджиро было иначе, не было этой безнадежной тяги исправить человека, перекроив его изнутри, не было страха остаться брошенным. К Майки тянуло, его хотелось обнимать, хотелось болтать о всякой ерунде, ему хотелось помочь. Такемичи думал о том, что готов идти с ним рука об руку до самого конца, пока не вытащит Сано из этого плена его собственных мыслей. Улыбка трогает его губы каждый раз, когда он представляет перед собой лицо слабо улыбающегося Манджиро, недовольно бурчащего о том, что чай совсем остыл и теперь его терпкий привкус совсем раздражает язык. Пить тот чай в действительности было просто невыносимо. Два эти дня они просто разговаривали о прошлом Манджиро. Такемичи слушал о том, какие дела воротила «Тосва», каким был его, Майки, брат и как сильно он любил дораяки из прилавка у школы. Манджиро даже показал ему фотографию со дня основания их байк-группировки. А еще шкатулку сестры, старый снимок байка Бабу, на котором он рассекал по трассам ночного Токио, талисман, который они с друзьями купили у Храма Мусаси, он был потрепанный, видно, что старый и часто используемый. Каждая новая вещь, вынутая из большой картонной коробки, сопровождалась историей и Такемичи глотал каждое слово Манджиро, как свежий альпийский воздух, радуясь тому, что ему открываются не по просьбе, а по собственному желанию. В ответ же Ханагаки лепетал свои глупые школьные присказки, самые позорные свои истории. — Интересно, как долго продляться эти чувства? — Такемичи мысленно перебирает все возможные варианты, что могут произойти с их, если позволите выразиться, парой, и каждый вариант хуже предыдущего. Такемичи был из тех, кто влюбляется надолго. Из тех, кто грезил о свадьбе в двух белых костюмах, даже несмотря на всю эту какофонию с гомофобией в обществе. Такемичи хотел верить в то самое счастливое и домашнее будущее, где семья собирается за ужином, рассказывая о том, как прошел день каждого, а вонючий золотистый ретривер попрошайничает у него еду, потом что Ханагаки единственный, кто скидывает ему со стола объедки. С Сано такого будущего не получится, но это и не важно. Такемичи уже надумал где набьет татуировку «Бонтен». На левой ладони, чтобы перекрыть шрам его прошлой жизни, меткой из настоящего. — Нужно будет спросить у Такеоми, разрешено ли мне вообще носить эту татуировку, если я не из «Бонтен». — Вздыхает, наконец опуская ладонь. — Если я все же не являюсь его членом. Он переводит задумчивый взгляд на блокнот, все так же лежавший на столе, но в каком-то странном положении. Ханагаки укладывает его к углу стола, под настольную лампу, а сейчас он сдвинут к середине. Такемичи хмурится, желая встать с кровати и проверить книжонку на наличие изменений в ней. Может он забыл о том, как пополнял новыми записями личный дневник? Однако, планы его рушит резко распахнувшаяся дверь с Манджиро на пороге. Очень злым, взъерошенным, полу голым Манджиро на пороге. Такемичи от столь неожиданного появления дергается, оседая на край кровати, с которой уже успел встать. Манджиро шарит взглядом по комнате и, наконец заметив в ней Ханагаки, тихо шипит протяжное «Ты». Расстояние между ними он преодолевает в пару широких шагов, грозной тучей нависает над тихо икнувшим Такемичи. У Манджиро абсолютно пустой, темный взгляд, от которого по телу бежит рой тревожных мурашек. Ханагаки приходится по шире раздвинуть ноги, потому что Манджиро желает подойти к нему вплотную, уперевшись коленками в боковины кровати. — М-майки? — Голос его предательски дрожит. Он точно уверен в том, что Манджиро не сделает ему больно, потому что тот обещал ему это, глядя прямо в глаза. Да, он зол, он хмурится и от него исходит какая-то неясная, придавливающая к земле аура, но на это точно должна быть своя особая причина. Манджиро не сделает ему плохо. Просто рука не поднимается. Майки стоит над Ханагаки, наблюдая за тем, как по его шее стекает капля пота, а артерия медленно, но заметно пульсирует. Он пробегается взглядом по его запястьям, в попытке рассмотреть возможные следы от чужой хватки. В голове бешеной каруселью вертелась мысль о том, что Ханагаки жив, что с его глупым иностранцем все хорошо и никто его не тронул, что даже Санзу, которому он четко дал понять, кем для него является Такемичи, к нему более не подходит. С его лохматым, похожим на галчонка, Мичи все хорошо. Мысль о том, что он сорвался с места только от одной мысли, что с его мальчиком могло что-то случится, что его жизни угрожает опасность, пугала до трясущихся пальцев. Сано Манджиро в первые почувствовал себя по настоящему уязвимым и для этого понадобилось всего одно предложение. — Кто такой Кисаки? Такемичи требуется пару секунду, чтобы оторвать взгляд от вздымающейся, от тяжелого дыхания, груди Манджиро. Сано был худым, но мышцы его поражали своей рельефностью. Они не были броскими, вычурными, но достаточно заметными для того, чтобы Ханагаки на них отвлекся. Стыдно признавать, но в штанах у него, несмотря на общую напряженность ситуации, затвердело. Но стоило ему осознать произнесенное Майки, в горле тут же образовался тяжелый ком, как если бы невысказанные слова застряли в глотке. — Что ты сказал? — Он шепчет это одними лишь губами, старательно подавляя приступ накрывающей его паники. Такемичи бегает взглядом по лицу мужчины, пытаясь разглядеть в нем что-то, даже ему не известное. Ни-то намек, на то, что это имя ему послышалось, ни-то просто понимание того, что вопрос этот был риторическим и отвечать ему не придется. Манджиро наклоняется ниже, упираясь руками об кровать по обе стороны от плеч Ханагаки, тем самым заставляя парня отклониться назад, облокотившись об собственные локти. Он смотрит на него внимательно, изучающе, все еще пытаясь разглядеть в этих мягких чертах лица незаметную царапинку, новый синяк, все, что дало бы ему понять, что к его Такемичи прикасались чужие руки. Ханагаки под ним как-то странно сжимается, пытаясь спрятать шею в плечи. — Кто, — он говорит это медленно, неосознанно вдыхая любимый запах вишни, — такой, — паузу он делает, чтобы наконец поймать бегающий взгляд голубых глаз, — Кисаки? И Такемичи задерживает дыхание, чувствуя, как резко в легких закончился кислород. Он обещал себе поговорить с Манджиро о Константине, тысячу раз клялся, что сделает это, просто нужно подобрать момент, а теперь Манджиро узнал о нем сам и не понятно каким именно путем к нему дошла эта информация, и сколько искаженных фактов ему пришлось услышать. У бедного Такемичи дрожат ноги, и он с трудом борется, с набирающей обороты, тревогой. — Это парень брата Артура. Голос его хрипит, и он бы рад прокашляться, но любой лишний вдох отдается в груди давящей болью. Манджиро щурится и наклоняется ближе, буквально ощущая под собой, как напряженно тело Ханагаки. По лбу брюнета скатывается одинокая капля пота. — И все? — Он старается говорить, как можно мягче, но выходит лишь тихий рык, от которого Такемичи жмурится. — Не все. — Он опускает голову, прикусывая нижнюю губу. Ему, чтоб его, страшно, и паника нарастает с каждой чертовой секундой. Если Манджиро узнал о Кисаки, значит тот где-то поблизости, значит он рядом и у него, наверняка, есть какая-то цель. И Ханагаки отдал бы все на свете, чтобы его новый план, затащить его на тот свет, не был похож на предыдущий, в ходе которого Аккуна, - его лучшего друга, самого близкого человека, - подстрелили. — Что еще? — Сано словно и не замечает этих хаотичных подпрыгиваний Такемичи, того, как ломается его голос. Такемичи тихо всхлипывает. Ему страшно, ему не хочется умирать сейчас, когда он наконец-то встретил кого-то, в кого ему удалось влюбиться, ему паршиво от осознания того, сколько же, если задуматься, проблем он принес «Бонтен». — Он хочет меня убить. — Эти слова слетают с его уст вместе со всхлипом, который он пытается подавить стиснутыми зубами. У Манджиро внутри что-то стрекочет, неприятно царапается и он, как завороженный смотрит на макушку, опущенной головы Такемичи наконец-то замечая, как его тело пробивает тремор. Такемичи под ним тихо плачет, отчаянно пряча лицо за длинной, кучерявой челкой. Манджиро тянется к нему, приподнимая голову за влажный, от слез, подбородок. Парнишка дергается, в попытке отвернуться, но Майки, объективно сильнее. У Такемичи раскраснелись глаза и нос, а губы он сложил тонкой ниточкой, лишь бы вырывающиеся из груди всхлипы не резали чужой слух. Майки смотрит на него с такой скорбью, такой неописуемой печалью, что в груди у Такемичи зарождается еще одна причина разреветься пуще прежнего. — Ты боишься его? — Манджиро знает ответ, но желает услышать это от самого парня. Такемичи мычит что-то невразумительное и снова пытается отвернуться, но ему сделать этого не позволяют, вынуждая смотреть прямо в черный омут лисьих глаз. — Боюсь. Манджиро на этот четкий ответ лишь вздыхает, наконец отпуская подбородок Такемичи возвращая руку в прежнее ее положение. Смотрит на мокрые дорожки слез Ханагаки и решает, что они ему совершенно не идут. Он касается губами его скул и чувствует, как тело под ним замирает от неожиданности поцелуя. Манджиро не отстраняется, уткнувшись носом в раскрасневшуюся щеку Такемичи. — Я не позволю тебя тронуть. — Он ведет носом верх, подбираясь к виску, целуя и его, — никому, — его шепот щекочет Ханагаки ухо, заставляя все тело покрыться гусиной кожей — никогда, — Манджиро перебирается к шее парня, невесомо касаясь бледного шрама, от чужого укуса (ему все так же неприятно об этом вспоминать), губами, — ни за что. Он отстраняется чтобы взглянуть в голубые, цвета бескрайнего неба, глаза и убедиться в том, что до Такемичи дошел смысл им сказанного. Ханагаки смотрит на Сано как завороженный. Те места, к которым он прикоснулся губами, просто горят, казалось, прожигая нежную кожу насквозь. Он не знает, что им двигало, когда он, чуть приподнявшись на локтях, льнет к чужим губам, жадно их сминая. Он не понимает собственных эмоций, когда Манджиро поддавшись поцелую, напирает на него всем своим весом, заставляя плюхнуться спиной на кровать. Он чувствует, как чужие руки сжимают его плечи, словно опасаясь того, что Такемичи просто сбежит, позорно поджав хвост. Но бежать он не планирует. Поцелуй кажется долгим, мятым и в легких уже не остается воздуха. Они отстраняются друг от друга всего на пару миллиметров. Взгляд у Такемичи пьяный, глаза полуприкрыты и дышит он тяжело, порываясь еще раз утонуть в желанном поцелуе. Манджиро мало отличается от него в этом желании. Он смотрит в любимое лицо и вновь льнет губами к пухлым щекам, смазанным поцелуем, перебираясь к мочке уха, для чего-то ее прикусывая. От этого простого жеста у Такемичи скручивает живот в приятном спазме. Он чувствует, как его тело реагирует на касания Манджиро и ощущения эти дарят ему просто незабываемые эмоции. Он рассматривает острые ключицы Майки и решается к ним прикоснуться. Проводит кончиками пальцев по выпирающим костяшкам прежде, чем прильнуть к шее губами. Манджиро от этого жеста вздрагивает и тело его мякнет. Он наконец-то отпускает чужое плечо, упираясь ладонями в матрас. Такемичи, явно почувствовавший вседозволенность, ползет пальцами к сильной спине мужчины, чуть надавливая на лопатки, желая заставить Манджиро опуститься ближе. И Манджиро опускается, упираясь коленом меж бедер Ханагаки, просто чтобы не потерять равновесие. Он прикрывает глаза, когда Ханагаки отстраняется от его шеи, желая коснуться губами его подбородка, при этом, для чего-то, не больно его прикусив. Манджиро пьянит терпкий запах вишневых духов, и он желает в нем захлебнуться, от того, наверное, он и лезет рукой под мятую футболку Ханагаки. Холодные пальцы обжигают разгоряченную кожу и Такемичи от этого простого поглаживание вверх по его животу, вздрагивает, чуть выгибаясь на встречу движениям. Ногти его впиваются в чужую спину, наверняка оставляя на ней алые отметины. Манджиро на этот жест лишь довольно усмехается и пытается поймать чужой взгляд. Внизу у него уже давно все горит, пульсирует, жаждя разрядки, но он, кажется впервые в жизни, решается уточнить, прежде чем приступить к настоящим действиям. Рука его опускается к чужому паху, слабо надавливая, проверяя, насколько же сильно его хотят. Такемичи глотает тихий стон, подгибая колени чуть выше. — Засранец. — Он шепчет это без злобы, лишь с легким раздражением. Манджиро на эту фразу вздыхает и, приблизившись к лицу парня, вновь его целует, с, совсем несвойственной ему, мягкостью. Он не извиняется за свои махинации, совсем нет, просто ему впервые за столько лет хочется не получить, а доставить удовольствие, и потому он так старательно себя сдерживает от резких и грубых действий. Трогает чужое, горячее тело, желая погрузиться в процесс с головой, он думает о том, что с этим человеком все должно быть действительно по-настоящему, с ним он будет мягким, он будет услужливым, таким, каким не был еще ни с одним из своих партнеров. Без принуждения, угроз, и крови. Он хочет, чтобы Такемичи запомнил его любимым им, Майки, а не выебанным им же до потери сознания. Губы у Ханагаки невероятно мягкие, как и весь он сам, такой плюшевый, совсем домашний, и отстраняться от него, хотя бы на секунду, вовсе не хочется. Но приходится просто для того, чтобы задать один единственный вопрос: — Ты не будешь жалеть? Такемичи смотрит на него мягко, совсем снисходительно и от взгляда этого хочется просто уткнуться в его шею, и больше никогда не отходить, не отпускать, навсегда остаться рядом. Жаль только, что мечта это не исполнима. — Не буду. — Ханагаки ерзает под тяжелым, уже ставшим родным, телом в попытке принять наиболее удобное положение. — Точно нет. Майки улыбается, слабо, одними уголками губ, но искренне, по-настоящему. Он смотрит на раскрасневшиеся места от своих поцелуев на его теле и желает поставить еще один, где-нибудь внизу. Футболку с Такемичи стягивают моментально и Ханагаки, невольно вздрагивает, желая спрятать собственное тело руками, вспомнив один крайне неприятный момент. На его ребрах, животе, поясе виднеются бледные, но такие жуткие шрамы. Манджиро от этого вида замирает, не в силах оторвать взгляда от этих увечий. Такемичи от столь пристального разглядывания теряется и в действительности пытается прикрыть ладонями наиболее широкие порезы. Майки тормозит его на полпути, сжимая ладони в своих и, зачем-то, притягивает их к губам, чтобы поцеловать. Такемичи пунцовеет, хотя, казалось алее некуда. — Кто? — Манджиро задает этот вопрос, все же касаясь шершавых шрамов на ребрах. Такемичи от его щекочущих касаний вздрагивает. История этих шрамов крайне неприятна и, как ему казалось, очевидна. — Когда тебя насилуют, а ты сопротивляешься, насильник, зачастую, применяет грубую силу. — Такемичи ловит хмурый взгляд Манджиро и тянется к нему, для слабого, невесомого поцелуя, думая, что подобный жест мог бы его успокоить. Но это не помогает. — А Артур был еще и с проблемами в голове, так что предпочитал делать это не голыми руками. Этот ублюдок сделал такое с человеком, которого, по его словам, любил? Он сделал это с Такемичи, и от этого Манджиро накрывала животная ярость. — Я убью его. — Он уже мертв. — Шепчет это с какой-то глупой, совершенно неуместной улыбкой на лице. — Я достану его из могилы и снова запущу пару пуль в голову. Манджиро блуждает по мягкой, обнаженной коже Такемичи, нарочно задевая затвердевшие соски Ханагаки. Решает, что простого скулежа, со стороны партнера ему недостаточно, и тянется к соску, прикусывая его зубами. И Ханагаки стонет, выгибаясь, впиваясь пальцами в плечи Манджиро. По телу его бежит приятный разряд тока. В штанах у обоих уже давно тесно и Такемичи ерзает под Майки, намекая на очевидное. Манджиро расстёгивает чужую ширинку, стягивая штаны до колен и еще с минуту любуется на твердый бугорок под боксерами, усмехаясь собственным мыслям. Ханагаки под этим пристальным взглядом тушуется и было хочет свести колени вместе, но его останавливают с силой сжимая бедра. Майки гладит внутреннюю сторону бедра, водя пальцами от колена к паху Такемичи, вызывая у того приятную дрожь в теле и рой предательских мурашек. Внизу живота у Ханагаки по приятному горячо. Манджиро с ним удивительно нежен, все его действия медленные, плавные и от того к ним относишься по-собственнически жадно. Такемичи до ужаса интересно, был ли он еще с кем-то так нежен, так участлив, целовал ли он еще кого-то с таким желанием, с такой любовью? Такемичи пытается не отставать и дарить Майки всю ту же нежность, но он явно проигрывает этот бой, когда Манджиро кусает внутреннею сторону его бедра, заставляя тело выгибается от столь неожиданного действия. С уст Ханагаки срывается стон и Манджиро на него тут же отзывается, глядя на Такемичи как на седьмое чудо света, он отпускает его бедро и прислоняется грудью к чужому животу, выгибаясь как кошка. — Я хочу еще. — Он шепчет это прежде, чем впиться зубами под ребра Ханагаки, чуть посасывая его кожу. Такемичи откидывает голову назад, ладонями сжимая простыни. По телу вновь бежит эта приятная истома, судорога. Пах у него ноет, доставляя дискомфорт и Такемичи выдыхает: — В аптечке, под кроватью, вазелин. Очевидно, что у него нет ни нормальной смазки, ни презервативов, но сейчас об этом задумываться совершенно не хочется. Майки заглядывает в его глаза, просто чтобы удостовериться в том, что Такемичи в действительности не будет жалеть об этой ночи утром. Он с откровенным нежеланием отстраняется от чужого тела, заглядывая под кровать, в поисках необходимого. Майки находит нужную баночку достаточно быстро и возвращается к Ханагаки, задерживая на нем взгляд. Он такой теплый, даже горячий, мягкий, совсем ручной и льнет к нему, к Майки, словно провел с ним всю жизнь. Это его человек, его и только его, но неприятные мысли все так же клубятся в его голове, не давая возможности отдаться процессу полностью. Он не хочет думать обо всем этом дерьме, о коем размышлял на кладбище, сейчас. В эту минуту он хочет быть с Такемичи, хочет ласкать его и хочет того же взамен. Ханагаки же смотрит на него с желанием и восторгом, сам пододвигается ближе, но Манджиро та еще паскуда и, с немым поцелуем в шею, просто переворачивает его задом к себе, получая роскошный вид на широкую спину. Тоже в шрамах, не таких широких, как на животе, но рваных и частых. Как жаль, что Артура подстрелил не он. Такемичи было хотел возмутиться, что ему не дают посмотреть на красивое голое тело, но с Манджиро, от чего-то, спорить не хотелось. Особенно в тот момент как он почувствовал холодные, шершавые пальцы на своей спине, как они выводили незатейливые круги. Манджиро наклонился к нему, прижимаясь собственной грудью к лопаткам, обжигая холодом своего тела. Ханагаки тихо поскуливал, когда ладонь мужчины скользнула к его паху, все еще заключенному в ткань боксеров, слабо массируя, то сжимая, то разжимая пальцы. У Такемичи поплыл взгляд, когда его в очередной раз укусили за мочку уха, потом за шею, плавно перебравшись к позвоночнику. Манджиро не был нежен по своей натуре, поэтому старательно вспоминал все те порно, которые ему когда-либо доводилось видеть, в попытке повторить те движения, которые казались ему наиболее мягкими, подходящими для Такемичи. Ханагаки слышал, как расстегивается ширинка брюк Манджиро и он приподнимается, желая разглядеть Майки во всей его красе. «Он меня порвет» — это смущающая, паническая мысль бьет в голову, стоит ему краем глаза заметить набухший, пульсирующий от возбуждения член Манджиро. Сано на его тихий писк, самодовольно ухмыляется, раскручивая баночку с вазелином, гордясь тем, какое впечатление произвел на партнера. Трусы Ханагаки он стягивает одним быстрым движением. Такемичи чувствует, как чужая рука ложиться на его ягодицы, сминая, и чуть отодвигая, для того, чтобы в следующую секунду, он почувствовал, как к его анусу прикасаются влажными пальцами. Неприятный запах вазелина заполняет комнату. Он чувствует, как Манджиро неторопливо водит пальцами по его колечку, заставляя тело покрываться мурашками. Такемичи тихо поскуливает в, подтянутую к лицу, подушку, борясь с порывом самостоятельно не засунуть длинные, в какой-то степени музыкальные, пальцы Майки себе в задницу. Манджиро, чувствуя дрожь в чужих коленях, все так же усмехается, запуская первый палец внутрь. Такемичи тихо поскуливает. — И чего ты молчишь. — Сано откровенно над ним издевается. — А ты чего такой медленный? — Он бы не стал огрызаться в таком положении, но эта игра в кошки мышки действительно раздражала. В ответ Манджиро запускает в Ханагаки второй палец, намного резче, чем предыдущий, заставляя Такемичи откровенно застонать. Он шевелит пальцами, растягивая узкую дырочку Мичи, второй рукой нащупывает его член. Ненамного меньше его собственного, горячего, набухшего. Такемичи на это отзывается тихим всхлипом, ведь прикосновения Манджиро так приятны и так желанны для него. Он чувствует, как Манджиро вновь наклоняется к нему, ложась сверху, запуская уже третий палец внутрь, заставляя тугой узел внизу живота Такемичи сжаться сильнее. — Такемичи, — Майки шепчет, и на его шепот отзываются приглушенным подушкой стоном. — Я буду нежен. — Просто начни уже. — Он бы хотел умилиться этим словам, но тело его уже не выдерживает и подавлять пульсацию внизу живота совсем не получается. Пальцы Манджиро вытаскивает один за другим. Член он свой предусмотрительно смазывает вазелином и примеряется, прежде, чем его головка входит в Ханагаки, заставляя того выгнуться в спине, похлеще любых гимнастов. Манджиро входит в него полностью со вторым толчком и Ханагаки действительно начинает беспокоиться за свою задницу, ведь с каждым новым движением, Майки набирает темп.

---

Такемичи заснул почти сразу после того, как Манджиро потащил его в душ. Сейчас, лежа с ним в одной кровати, перебирая черные, кудрявые волосы на его макушке, Майки задумался о том, что жизнь его, полное дерьмо и он сожалеет о том, что не встретил Такемичи раньше. А еще Манджиро сожалеет о том, что позволил им так сильно сблизиться, ведь теперь ему придется его отпустить. Отпустить того, кто подарил ему все эти чувства, ощущения. Его пальцы скользят по щеке Такемичи, останавливаясь на искусанных, им же, губах. Большим пальцем он водит по ним, все так же удивляясь насколько же у Ханагаки они мягкие. У Манджиро ноет сердце, хотя он давно был уверен в том, что оно у него из камня. «Его или твоя жизнь, Манджиро?» Он накрывает оголенные плечи Такемичи одеялом, удостоверяясь в том, что этот дурак не раскроется снова, чтобы утром жаловаться на холодные токийске ночи. — Моя… — Он шепчет это в темноту комнаты. — Я хочу, чтобы он жил.